Е. Е. Д м и т р и е в а. Второй том «Мертвых душ»: замыслы и домыслы. М.: Новое литературное обозрение, 2023. 464 с.

Иногда, видя название и автора книги, удивляешься их сочетанию, здесь же все закономерно. Кому как не Екатерине Евгеньевне Дмитриевой, ведущему научному сотруднику ИРЛИ РАН, заведующей Отделом русской классической литературы ИМЛИ РАН, члену академической группы по изданию Полного собрания сочинений и писем Гоголя, проследить (с присущими ей скрупулезностью исследования и увлекательностью повествования), казалось бы, всем известную и, безусловно, сложнейшую и интригующую историю второго тома «Мертвых душ». Как отмечено в предисловии, книга во многом выросла из работы над подготовкой второго тома «Мертвых душ» в составе нового академического собрания сочинений. Основная задача — прояснить обстоятельства, сопровождавшие создание глав второго тома, их сожжение, дальнейшее обнаружение уцелевшего, последующую герменевтику. Очевидны глубокая погруженность автора в творчество Гоголя, великолепное знание и компактное предъявление читателю огромной мемуарной и критической литературы, умение обнаружить тайное и увлечь читателя своим ясновидением, убедительностью образцово изложенной интерпретации.

Гоголь — писатель, чье творчество традиционно подвергалось, казалось бы, взаимоисключающим толкованиям: «Романтик, реалист, социальный обличитель, писатель по преимуществу барочный, мистик и религиозный мыслитель, предтеча символизма, предтеча сюрреализма, предтеча авангарда, человек абсолютно асоциальный, ни с кем не уживающийся, — и исполненный гражданского пафоса верноподданный, патриот и космополит, человек, всю жизнь шедший к Богу, и художник, «водящийся» с чертом…» (с. 12). Будучи гениальным лгуном и породив богатую мифологию, Гоголь запутал все карты, и его «самое загадочное и самое эфемерное создание» (с. 449), наполовину (?) сожженное, наполовину (?) недописанное, продолжает волновать умы и души.

Книга начинается с памятной формулировки Ю. Лотмана: «Гоголь был лгун. Вершиной романтического искусства считалось открыть перед читателем душу и сказать «правду». Вершиной гоголевского искусства было скрыть себя, выдумать вместо себя другого человека и от его лица разыгрывать романтический водевиль ложной искренности. Принцип этот определял не только творческие установки, но и бытовое поведение Гоголя» (с. 7). Как пишет исследователь, это могло быть «врожденное свойство гоголевского темперамента, его предрасположенности к карнавальной, ярмарочной стихии» (с. 7) или «следствие глубокой скрытности его натуры, заставляющей его в различных как жизненных, так и творческих ситуациях «заметать следы»» (с. 8). За несколько месяцев до окончания гимназии, например, «таинственный Карла», как называли его сверстники, делился с матерью: «Правда, я почитаюсь загадкою для всех, никто не разгадал меня совершенно» (с. 8).

При всей тщательности работы по восстановлению и сведению воедино важного и ценного относительно второго тома, Дмитриева не скрывает, что даже post factum однозначно реконструировать ход работы над продолжением поэмы невозможно: «Иногда, читая его письма, думаешь, что он и вовсе в какой-то момент (а таких моментов на самом деле множество) оставляет замысел продолжения. И вдруг, как по мановению волшебного жезла, мы узнаем, что он уже устраивает чтение глав для своих друзей. Но рукопись при этом тщательно прячет» (с. 11). Следовать за искусной интерпретацией архивных и мемуарных данных — огромное удовольствие и хорошая исследовательская школа.

Первая глава книги, «Созидание», посвящена истории работы Гоголя над вторым (и, возможно, третьим) томом «Мертвых душ»: замыслу продолжения, первому периоду творческой истории, сожжению рукописи в июне — начале июля 1845 года, авторским чтениям, работе над завершением поэмы, взаимодействию с отцом Матфеем Константиновским, последнему сожжению в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года. В этой главе мы знакомимся и со своего рода «вставной новеллой» «»Мертвые души» и «Выбранные места из переписки с друзьями»: диптих».

Вторая глава рассказывает о судьбе рукописи: загадке утраченного и обретенного второго тома; реконструкции замысла; загадке третьего тома; труде по изданию бумаг Гоголя, порученному Степану Шевыреву; расшифровке второго тома, ускоренного вниманием великого князя Константина Николаевича; об истории обнаружения рукописи (пяти отдельных глав, в которых Шевырев увидел черновую редакцию, предшествовавшую тексту, сожженному Гоголем). Исследователь дает развернутую текстологическую справку о том, с какой рукописью работали Шевырев и Н. Трушковский (племянник Гоголя), рассказывает об отличиях верхнего слоя рукописи Гоголя от нижнего, углубляется в ономастику второго тома и вопросы возможной датировки, говорит о списках второго тома,
печатной истории и решении проблемы выбора источника. Как и другие заключения, данное представляется максимально взвешенным: «по-настоящему правильным решением было бы не выделять основной текст и другую редакцию, но подавать оба слоя рукописи, и нижний, и верхний, как черновые. Последнее помогло бы избежать многих кривотолков о найденных и все еще разыскиваемых рукописях второго тома» (с. 214).

Глава третья, «Генезис и поэтика», начинается с раздела о предполагаемых литературных источниках поэмы. Рассмотрен вопрос о возможной соотнесенности трехчастного замысла поэмы с «Божественной комедией» Данте. По мнению исследователя, это «красивая концепция, широко бытующая и в наши дни, но документально очень слабо подкрепленная» (с. 12): представление о том, что «Божественная комедия» могла послужить прообразом если не завершенной, то, во всяком случае, задуманной трехчастной поэмы Гоголя, названо «несколько мифологизированным» — оно «скорее относится к области герменевтики гоголевской поэмы, чем непосредственно авторского замысла» (с. 252). Следующие разделы главы посвящены обсуждению гоголевского поиска «живого портрета», неизменной просьбы Гоголя знакомым запечатлевать виденное ими для него, вопроса о возможных прототипах персонажей, появившихся в продолжении поэмы, особенностей гоголевского хронотопа, жанровой специфики. Показу возможного генезиса интереса Гоголя к староверам посвящен раздел «Опоньское царство староверов-бегунов и духовный подвиг Гоголя». В последнем разделе «Специфика национальной утопии: проблема жанра» Дмитриева напоминает, что все жанровые определения первого тома (роман «большой дороги», роман путешествия, плутовской роман-пикареска, поэма, бурлескная поэма) приложимы и ко второму тому, и углубляется в осмысление его специфики в жанровых координатах утопии (с учетом русской и западной утопических традиций), в аспекты разрушения Гоголем утопической мысли, жанра утопии на пути следования правде жизни.

В главе четвертой, «Герменевтика», представлена история толкования второго тома в отечественной и зарубежной критике в модальности case study — размышлений о характерологии Чичикова и возможности его духовного преображения, телеологии сожжения рукописи, попыток вписать второй том в эзотерическую и святоотеческую традицию, настойчивого желания применить к нему квазисоциологический подход.

Глава пятая прослеживает историю мистификаций и стилизаций на тему «Мертвых душ». Уже в 1848 году в письмах Гоголю свою версию продолжения изложил архимандрит Феодор (А. Бухарев), и это первое «дописывание» второго тома (хотя читателям письма стали известны позже; у книги двойная датировка: на обложке стоит 1861 год, на титульном листе — 1860-й). Тем временем в 1854 году вышел перевод на английский первого тома «Мертвых душ», анонимно опубликованный в Лондоне в 1854 году под заглавием «Home Life in Russia. By a Russian Noble. Revised by the Editor of «Revelations of Siberia»» («Домашняя жизнь в России. Сочинение русского дворянина, доработанное издателем «Откровений Сибири»»): «Причина сокрытия имени автора объяснялась опасением, что в России труд его мог бы послужить разве что «пропуском» (passport) в «сибирские дебри»» (с. 357). Мы узнаём, кто стоит за анонимным переводчиком (по-видимому, он был и издателем), его фантазийную историю в предисловии «От издателя», дополнительную концовку к первому тому.

Единственной мистификацией в прямом смысле слова стала мистификация Н. Ястржембского. В его переделку трех первых глав второй части поверили многие. Все последующие попытки (включая М. Салтыкова-Щедрина, М. Булгакова, Сигизмунда Валка/Волка) домыслить судьбы гоголевских героев уже никого не обманывали. На рубеже XX–XXI веков интерес к переделкам и стилизациям оживился, и о новейших версиях — особый разговор. Последний раздел посвящен «Возвращению в Египет» (2013) В. Шарова с его памятным замыслом: «Гоголь замолчал на полуслове, оттого и пошли все беды. Говорят, что пока кто-то из нас не допишет поэмы, они не кончатся» (с. 384).

В шестой главе «Varia» — дополнительные сведения об интертексте, образуемом совокупно вторым томом и «Выбранными местами из переписки с друзьями». Здесь дана хронология чтений Гоголем глав второго тома с характерными формулами: «…слухи о том, что Гоголь в Риме читает главы второго тома… Опровержение данных слухов…», «обещание прочитать…», «чтение… Факт чтения не подтвержден» (с. 392). При сопоставлении «Выбранных мест…» и «Мертвых душ» рассмотрен эффект уроброса: при очевидной близости текстов «довольно сложно, а иногда и вовсе невозможно оказывается установить последовательность возникновения тех или иных пассажей или мотивов в обоих произведениях. А значит, определить, что являлось источником первичного импульса при освещении волновавших Гоголя проблем: художественный текст поэмы, уступивший место публицистическому их освещению, или наоборот» (с. 402). За списками второго тома следует раздел о том, что смутило московского цензора.

В последнем разделе («Вместо заключения. Литературная биография Павла Ивановича Чичикова и жизненный текст Николая Васильевича Гоголя») подняты вопросы о «несценичности» образа Чичикова и трактовках этого; о множественных уровнях конструирования его образа; о том, кто создает биографию Чичикова (он сам; другие персонажи; «высшая сила, о которой неоднократно говорится в поэме и которая совершенно неожиданно вмешивается в ход событий» (с. 429); читатели и критики); об излюбленных ролях Чичикова (светского человека, «благородного человека» — honnête homme, его приметах денди); отступлении Чичикова от правил; финальном вопросе: «Оборотная сторона Чичикова или оборотная сторона Гоголя?».

Читая последнее предложение о «возродившемся из огня и уже более полутора столетий смутно волнующем наши души создании Гоголя», чувствуешь, что эта блестящая академическая книга с детективной жилкой (любой историко-филологический сюжет — детектив того или иного рода) — еще одно из возрождений загадочного Феникса.