«Перекрестки и росстани». Вербальные взаимосвязи в русско-белорусском порубежье: Словарь / Авт.-сост. Н. В. Большакова, Л. Б. Воробьева и др. Псков: Логос, 2026. 594 с.; Путевые заметки как источник познания российской провинции: Псковщина XIX в. глазами путешественников / Под общ. ред. Н. В. Большаковой. СПб.: Медиапапир, 2025. 438 с.; А. Г. Р а з у м о в с к а я. «Город на горах»: мифология Пскова в литературе. Монография. Псков: ООО «Конкорд», 2021. 290 с.

В Псковском издательстве «Логос» недавно вышла уникальная книга, название которой способно заинтриговать даже не слишком любопытствующего читателя. Но именно оно дает ключ к замыслу составителей. Как сказано в предисловии к книге, название «Перекрестки и росстани» «содержит в себе образно выраженную идею пересечения и одновременно расхождения в диалектных системах близкородственных, а тем более территориально сопредельных языков. Таковыми языками являются, в частности, русский и белорусский языки, а сам словарь с сопутствующими ему разделами комментария посвящен языку и культуре русско-белорусского пограничья» («Перекрестки и росстани», с. 4).

Чтобы понять стратегию издателей этого редчайшего словаря, следует хотя бы кратко вспомнить, как развивалась история южных районов того, что ныне именуется Псковской областью. В XI–XII веках по ним проходили границы между Смоленским княжеством и Полоцким, присоединившимся в XIV веке к Великому княжеству Литовскому, а позднее, с 1569 года — к Речи Посполитой, государству, в состав которого входила и территория нынешней Белоруссии. Можно сказать, что в определенные периоды часть современной Псковщины (Себежский, Невельский и Усвятский районы) переживала вместе с территорией северной и северо-восточной Белоруссии общую историю, что не могло не сказаться на языке. Замысел продемонстрировать лексикографические соответствия, имеющиеся в диалектной речи русско-белорусской пограничной зоны, и лег в основу словаря, исследовательской базой которого стали опубликованные ранее белорусские и псковские диалектные словари, в частности выходивший с 1967 года «Псковский областной словарь с историческими данными» и его обширная картотека, создававшаяся псковскими и ленинградскими лингвистами (хранится в СПбГУ и ПсковГУ, содержит лексику 24 обследованных районов современной Псковской области).

Недавно под стенами Кремля на берегу реки Великой была установлена светящаяся конструкция, состоящая из букв, в сумме образующих слоган «Россия начинается здесь». Смысл его — «в утверждении особой миссии Пскова как физического и метафизического рубежа России, ее оплота» (Разумовская, с. 55). Но можно ведь посмотреть на проблему иначе — и это, по-видимому, и составляло замысел создателей словаря: показать не абстрактно, а на очень конкретном (лексикографическом) материале глубокое родство двух славянских народов в предметной и духовной сферах. Продемонстрировать примечательный казус: ведь то, что составляет границы в геополитике, может быть определено еще и как «плавильный котел культур», наиболее отчетливо проявляющий себя именно на периферии [Эспань 2018: 179].

Эта же благородная установка — видеть в региональных явлениях движение большой культуры — определила и другое издание, вышедшее годом раньше, — антологию травелогов «Путевые заметки…», объектом которых на протяжении XIX века были Псков и Псковская губерния. В числе составителей антологии есть те, кто работал и над русско-белорусским диалектным словарем. Среди авторов самих травелогов — имена известные и менее известные: Ф. Булгарин, А. Розен, П. Якушкин, Н. Костомаров, М. Погодин, К. Случевский, но также и В. Северин, К. Арсеньев, Д. Мацкевич, К. Тимофеев, Н. Отто, Р. и М. Каудзите, В. Желиховская, В. Гейман (биографические справки об авторах, составленные М. Муратовой, читатель сможет найти в справочной части книги).

Различны были цели путешественников, как и модальности их посещений Псковской губернии. Кто-то, как Якушкин, приехал по заданию журнала «Русская беседа», делая научно-этнографические наблюдения в беседах с рыбаками Причудья. Совершал путешествие «по провинциям Российского государства» Севергин. В свите великого князя Владимира Александровича ездил по Северо-Западной России в 1885–1887 годах Случевский. Путь некоторых из этих путешественников (например, Булгарина и Каудзите) лежал через Белоруссию и/или Лифляндию, приводя через Печоры и Изборск во Псков. Возникающий на страницах травелогов образ богоспасаемого города, колыбели христианства, родины св. княгини Ольги не противоречит фиксации присутствия в этом краю «чужого». В травелогах описывается соседство русских крестьян с финно-угорскими и балтийскими народами (на западе) и еврейским этносом (на юге); возможность путешествовать по воде — по реке Великой и Псковско-Чудскому водоему — в соседние Ливонские Афины (Дерпт); отмечена также немецкая и латышская речь, которую можно услышать в Пскове. Все это есть то самое преодоление жестких границ, которые культура одновременно и устанавливает, и переступает.

Справочная часть издания, занимающая почти половину его объема, содержит, помимо обязательных разделов «Источники текстов», «Указатель имен», уже упомянутые выше «Биографические справки об авторах», «Указатель населенных пунктов» и «Указатель водных объектов (рек и озер)» (составитель Н. Большакова), а также исследовательские статьи: «Псковский травелог XIX в.: традиции жанра и специфика содержания» (А. Разумовская), «Лингвоэтнографический комментарий к путевым заметкам XIX века» (Н. Большакова), «Народные предания в псковском травелоге» (Г. Площук), «По дорогам Псковщины (конец XVIII — начало XX в.)» (И. Колосова). Именно из этих статей можно составить представление о том, каким был заданный «стереотип описаний» псковских и пушкинских мест (Михайловское вместе с близлежащими усадьбами и монастырем), каковы народные названия ветров на Псковском озере (а число их названий доходит до девяти), как звучали псковские выкрики торговцев квасом. Позволяют они составить и полную словообразовательную парадигму этнонима «чухна» и понять, почему на Псковщине приметой питейного заведения выступала елка и как это отразилось в целом блоке паремий. Еще одно открытие, которое сулит чтение травелогов и сопровождающих их статей, — понимание того, как возникала и функционировала мифологема об опасности, нависавшей над городом и каждый раз разбивавшейся о невидимую преграду.

Говоря о словаре «Перекрестки и росстани…» и о комментированном издании псковских травелогов, было бы несправедливо не упомянуть еще одну книгу — исследование А. Разумовской, носящее поэтическое название «»Город на горах»: мифология Пскова в литературе». На самом деле, содержание этой монографии даже шире, чем это заявлено в названии, поскольку речь в ней идет не только о городом порожденной мифологии (хотя и о ней тоже), но и — в более широком смысле — о псковском тексте русской литературы. Нам всем памятно, как изучение Петербурга как особого рода текста, начатое в работах Ю. Лотмана, В. Топорова, З. Минц и других исследователей Тартуско-московской школы, породило волну интереса к локальным текстам русской культуры и «тотальную текстуализацию почти любого городского пространства» [Cтроганов 2003: 380]. Нельзя при этом сказать, что подобного рода текстуализация работает в отношении всех городов, если понимать под городским текстом способность регенерировать собственную историю, создавая особого рода язык, зашифрованный гетерогенными кодами, функцию которого могут брать на себя архитектура, городские нравы, поверья и проч. Но в отношении Пскова (шире — Псковщины) семиотическое понятие текст безусловно работает, и монография «Город на горах…» делает это совершенно очевидным. Задача ее, как пишет А. Разумовская в предисловии, познать через призму генерируемых городом текстов альтернативную его историю, зашифрованную в ландшафте, топографии и топонимике, архитектурных памятниках и прецедентных знаковых фигурах.

Среди анализируемых в книге художественных текстов фигурируют авторы, чьи имена, что называется, на слуху (В. Каверин, В. Ходасевич, Саша Черный, Л. Зуров, А. Кушнер, Ю. Кублановский, Е. Водолазкин), но также и те, что лишь локально известны (хотя граница между ними, разумеется, зыбкая). «В работе исследуется разнокачественный в художественном отношении материал», — уточняет автор, и эта позиция для нее принципиальна. «Отбор литературных произведений определялся не их эстетическим качеством, а маркированностью <…> и репрезентативностью для выявления культурных констант города» (Разумовская, с. 10–11). Исследуются в том числе и так называемые тексты «с ключом», в которых Псков не назван, что делает задачу еще более увлекательной («Два капитана» и «Открытая книга» Каверина, «Иван да Марья» Зурова). Среди авторов есть те, кто совершает путешествие по городу не выходя, если говорить метафорическим языком, за пределы своего кабинета (вспомним «Путешествие вокруг моей комнаты» Ксавье де Местра). Но есть и другие — кто ностальгически оживляет Псков и псковские места в далекой и холодной эмиграции.

Задаче книги отвечает и умно продуманная структура. Природным символам (водным и растительным) посвящена первая глава монографии. За ней следует глава «Архитектурный алфавит Пскова» с ее поэтически озаглавленными подразделами, посвященными Кремлю, Покровской и Гремячей башням, Мирожскому монастырю. В главе «Колыбель героев и святых» повествуется о том, как в литературе и коллективной памяти бытует миф о княгине Ольге, князьях Александре Невском, Довмонте (в Крещении — Тимофее). И еще об одном князе, хотя и не княжеского рода: «Пушкин как культурный герой «псковского текста»» — так назван третий раздел той же главы. Завершает книгу глава «Образ Пскова в литературной памяти».

Память, как известно, обладает разными временными измерениями: есть память творимой истории, но есть и память мемории. А. Разумовской счастливо удалось — сквозь призму изучения псковского текста (и, разумеется, псковских текстов) — найти объединяющий смысл этих двух парадигм.

«Выдумал я проездиться по разным губерниям, авось ли это вылечит от хандры», — говорил один из гоголевских героев. «Нужно проездиться по России», — озаглавил главу из «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголь. Прекрасную возможность этот завет осуществить, даже и не выходя за пределы собственной комнаты, дают все три рецензируемых издания.