Пять судеб. К истории романной дилогии И. Ильфа и Е. Петрова Михаил Павлович Одесский

Вместо пролога

Романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» ныне цитируют и политики, и журналисты, и писатели, а в 2015 году, когда Секция по чтению Российской библиотечной ассоциации провела опрос на тему «Памятник литературному герою», большинством опрошенных был выбран Остап Бендер. Скульп­туры появились в Санкт-Петербурге, Элисте, Чебоксарах, Пятигорске и многих других городах.

Популярность романов Ильфа и Петрова бесспорна. Споры же ведутся о причинах, обусловивших явное противоречие: романная дилогия была в советскую эпоху официально и неоднократно признана классикой отечественной литературы, при этом главный герой характеризовался тогда критиками и литературоведами как безусловно отрицательный (см., например: [А. Ц. 1930; Заславский 1961]). Однако характерно, что вне полемики остается проблема эволюции замысла Ильфа и Петрова, относившегося к судьбе Бендера. Наша задача — анализ факторов, обусловивших изменения.

Своевременность безвременной кончины

Как известно, главный герой первой книги дилогии погиб: ему, спящему, компаньон бритвой перерезал горло. Натуралистичность описания исключала сомнения в смерти.

Однако во второй книге дилогии выясняется, что была лишь попытка убийства, а раненого спасли врачи. Значит, осталось неясным, зачем авторам понадобилась гибель Бендера.

Объяснить это Ильф и Петров попытались в предисловии ко второй книге дилогии. Там сказано, что они долго спорили, убивать ли Бендера, и в итоге «участь героя решилась жребием» [Ильф, Петров 1931a].

Процедура «жребия» описана детально, и это создает впечатление достоверности. Но объяснения все же нет. Так и не сказано, почему возникла сама проблема, решенная экстравагантным способом. Ответ подсказывает литературно-политический контекст.

Итак, в январе 1928 года московский ежемесячный журнал «30 дней» начал публикацию романа «Двенадцать стульев». Завершилась она в июле [Ильф, Петров 1928a].

Редакция не предоставила сведений об авторах. Зато романному тексту предшествовала аннотация, повторенная в каж­дом номере:

«Двенадцать стульев» — современный роман-хроника — рисует приключения и странствования по городам и весям Советского Союза компании плутов и авантюристов. Являясь подражанием лучшим образцам классического сатирического романа, роман «Двенадцать стульев» состоит из ряда отдельных новелл-эпизодов, высмеивающих обывательщину, головотяпство и всяческие извращения нового быта. Литературное мастерство авторов — Ильфа и Е. Петрова, — живость повествования, занимательность отдельных положений и остроумие языка несомненно составят молодым писателям широкую популярность в читательских и литературных кругах [От редакции 1928].

Специально оговорено, что авторы романа осмеивают лишь «всяческие извращения нового быта», а вовсе не советскую действительность в целом. Значит, редакция прогнозировала инвективы рецензентов и заранее подготовила опровержение.

Пока шла журнальная публикация, готовилось отдельное издание романа. Вышло оно тоже в июле 1928 года — в издательстве «Земля и Фабрика» [Ильф, Петров 1928b].

Первая книга дилогии сразу, как говорится, разошлась на цитаты — свидетельство колоссального читательского успеха. Но рецензий в 1928 году было крайне мало, и опасения редакции журнала оказались вполне обоснованными: без инвектив не обошлось (см., например: [Блок 1928; Л. К. 1928; Ситков 1929].

Нами уже рассматривалась специфика политического контекста, обусловившая публикацию сатирического романа, который в 1928 году вызвал отнюдь не однозначную реакцию критиков. Продолжался давний конфликт группировок партийной элиты: одну из них возглавлял генеральный секретарь ЦК партии И. Сталин, объединившийся с Г. Зиновьевым и Л. Каменевым, а другую — Л. Троцкий, постепенно оттесняемый от реальной власти [Одесский, Фельдман 2017: 575–586].

Конфликт обострился к середине 1920-х годов. Троцкому как бывшему народному комиссару по военным и морским делам оппоненты уже традиционно инкриминировали нежелание, да и неумение работать в мирных условиях, маскируемое рассуждениями о неминуемом экономическом кризисе, грозящих советскому режиму внешних и внутренних противниках. Ну а главное — стремление отказаться от так называемой новой экономической политики, буквально вернуться в прошлое ради продолжения войны за пресловутую «мировую революцию».

Обвинения были надуманными, однако печать фактически полностью контролировалась сталинскими креатурами, благодаря чему за бывшим наркомвоенмором закрепилась репутация экстремиста. Отчасти этому способствовал сам Троцкий, характеризовавший себя и своих сторонников как «левую оппозицию».

Роман «Двенадцать стульев» был воспринят в качестве истории попыток вернуться в прошлое. Как известно, в апреле 1927 года священник Востриков, бывший помещик Воробь­янинов и профессиональный мошенник Бендер отправятся на охоту за драгоценностями, почти десятилетием раньше спрятанными владелицей под обивку одного из двенадцати стульев гарнитура, вскоре конфискованного.

Отыскивая стулья, попавшие к новым владельцам, кладоискатели вынуждены разъезжать по стране, и читатели убеждаются: нет где-либо признаков кризиса, стабилен советский нэповский режим, потому комичны рассуждения о внешнеполитической угрозе. Ну а внутренние враги, так называемые классово чуждые, бессильны, значит, отсутствует почва для восстаний.

Разумеется, такие пропагандистские установки не соответствовали прежним. Зато были вполне актуальны в период самой ожесточенной полемики с «левой оппозицией».

Не только Ильф и Петров участвовали в этой полемике. Многими литераторами Троцкий воспринимался как персонификация самой идеи войны, пресловутой «мировой революции» и, конечно, «красного террора» (подробнее см., например: [Одесский, Фельдман 2017: 610–615]).

К ноябрю 1928 года завершается романное действие. Не достанется клад ни одному из трех кладоискателей. Осознавший поражение Востриков сойдет с ума, за ним и Воробьянинов, а Бендер захлебнется своей кровью.

Так авторы романа завершили полемику с «левой оппозицией». Выводы корреспондировали с недавними политическими событиями. Они были памятны многим читателям-современникам: лишенный партбилета Троцкий сослан в Алма-Ату, большинство оппозиционеров покаялось, что интерпретировалось как отказ от идеи вернуться к прошлому.

С учетом такого контекста закономерными выглядели судьбы Вострикова и Воробьянинова. Поражение их полное и окончательное, это крах последней надежды жить богато и праздно, как было возможно в досоветскую пору. Безумие — метафора смерти, социальное небытие. Вероятность читательского сочувствия минимизирована: оба кладоискателя изображены сатирически — глупые, алчные, трусоватые.

Бендер — другой. Смелый и сильный, умный и веселый, щедрый и великодушный, словом, неисправимо обаятельный. К тому же обусловленное спецификой советского литературного процесса поражение в погоне за бриллиантами — еще не крушение последней надежды для молодого и энергичного авантюриста.

Но в силу традиции сюжет романа воспринимается как незавершенный, если главный герой не победил, не проиграл окончательно и не погиб. Вот и убили его соавторы — завершения ради.

Уместно подчеркнуть, что в первой книге дилогии пощадили Ильф и Петров хотя бы самолюбие Бендера: он заснул, предвкушая скорую победу, и не проснулся, значит, не был унижен поражением. Эта уступка не влияла на сюжетную прагматику: идея попыток вернуться в прошлое устойчиво ассоциировалась с безумием и кровью.

В 1928 году завершен роман, согласно датировке беловой рукописи. Хранится она в РГАЛИ [Ильф, Петров 1928с].

Но если бы соавторы предоставили редакции готовую рукопись даже 1 января 1928 года, публикация в том же месяце не началась бы. С учетом редакционного и типографского цик­лов «толстого» иллюстрированного журнала — не раньше марта, а то и в апреле [Одесский, Фельдман 2017: 542–546].

Редакция принимала рукопись по частям с октября 1927 года. Далее — редакционный цикл, и главы шли в ближайший номер. Торопливость понятна: актуальным был тогда антитроцкистский роман.

Кстати, соавторы приняли решение изменить судьбу Бендера — так сказать, воскресить его во втором романе — еще до завершения журнальной публикации первого. Но реализацию замысла пришлось отложить: политическая ситуация быс­тро менялась.

К январю 1928 года роман, где были иронически осмыслены пропагандистские установки, ранее ассоциировавшиеся с высказываниями сторонников Троцкого, воспринимался как избыточно дерзкий. В ходе подготовки журнальной публикации редакторы устраняли политические аллюзии, а заодно и пародии на известных писателей. Не обошлось без купюр и в ходе подготовки отдельного издания.

Генсек же, еще не завершив разгром «левой оппозиции», начал борьбу с двумя недавними союзниками и победы добился с помощью Н. Бухарина. Однако и тот не избежал участи предшественников: был объявлен лидером оппозиционеров, теперь — «правых уклонистов».

Как известно, нэповскому идеологу был внезапно инкриминирован оппортунизм — отказ от радикальных социалистических преобразований. Такой пропагандистский маневр, возможный при информационной монополии, позволил Сталину дискредитировать и Бухарина, и других сторонников нэпа. Им пришлось отречься от прежних лозунгов.

Это имело прямое отношение к роману «Двенадцать стульев». Его в печати успел похвалить Бухарин [Бухарин 1990: 388–389].

Из-за сталинского маневра было крайне мало рецензий на популярнейший роман Ильфа и Петрова. Хвалить рискованно, ведь могут объявить рецензента сторонником «правых», а если бранить — объявят сторонником «левых».

Череда поворотов

Еще долго опытные критики не решались предложить хоть сколько-нибудь аргументированную оценку романа в целом. Дело не только в изменениях политического контекста, главное, что популярность книги обусловливалась прежде всего обаянием главного героя, а он явно асоциален. В общем, не образец.

Похоже, что политическая оценка романа была на самом высоком уровне дана. Это обозначила «Литературная газета», опубликовав 17 июня 1929 года статью Ан.