«Англия, моя Англия» в стихотворении У. Э. Хенли, рассказе Д. Г. Лоуренса и эссе Дж. Оруэлла: опыт картографирования

Широко известно, что на крупных международных спортивных соревнованиях по футболу разные части Соединенного Королевства представляют разные команды: есть сборные Англии, Шотландии, Уэльса, Северной Ирландии, что как будто должно отделять эти части друг от друга в культурном воображении представителей других стран. Однако для носителей русского языка Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии в подавляющем большинстве случаев обозначается словом «Англия», а, к примеру, в современном французском английское прилагательное British обычно передается как anglais. Это словоупотребление восходит к принятому в английском языке до 1990-х годов, когда «Англия» замещала не только Великобританию, но и Соединенное Королевство, в чем выражалось экономическое, политическое и культурное доминирование Англии на Британских островах.

Американский социолог М. Хектер объяснял это доминирование тем, что отношения Англии с «кельтскими окраинами» («the Celtic fringe») — Уэльсом, Ирландией и в более сложном смысле с Шотландией — были отношениями «внутренней колонизации», основанными на типично колониальном принципе доминирования центра над периферией [Hechter 2017]. Понятно, что в качестве центра Англия воспринималась и как доминирующая сила Британской империи. В книге «Конструирование английскости» (2003) К. Кумар писал, что англичане в XVIII–XIX веках связывали свою национальную идентичность с двумя «»английскими империями»: Великобританией и империей за морями»; в конце XIX века националистические движения «кельтских окраин» и кризисное состояние Британской империи заставили их «начать спрашивать себя, кто же они»¹ [Kumar 2003: 179].

В этой статье я бы хотела поразмышлять о роли литературных текстов в истории понимания английского, избрав в качестве материала стихотворение У. Э. Хенли, два варианта рассказа Д. Г. Лоуренса и эссе Дж. Оруэлла, отношение каждого из которых к предыдущему тексту маркируется фразой «Англия, моя Англия». Можно ясно увидеть, как представлены границы английского (имперского / британского / собственно английского) в этих текстах, если заняться, условно говоря, картографированием. Не претендуя создавать интерактивные пространственные модели, которыми с подачи Ф. Моретти увлекается современная литературная география [Piatti et al. 2009], обращусь к меняющейся конфигурации Англии, демаркации ее воображаемых границ в каждом из текстов.

В стихотворении Хенли фраза «Англия, моя Англия» («England, my England») является частью своеобразного рефрена. В 1892 году этот текст был опубликован в сборнике «»Песнь меча» и другие стихотворения» («The Song of Sword, and Other Verses») как часть цикла «Ритмы и рифмы» под номером XXV. Во время Второй англо-бурской войны (1899–1902) стихотворение вошло в сборник «Во имя Англии» («For England’s Sake», 1900) под названием «Pro Rege Nostro». В свое время Дж. Бакли не без оснований утверждал, что текст выражает эмоцию чисто лирического порядка, «просто и искренне передает преданность поэта своей стране и «расе»», пропаганда имперской идеи не была целью Хенли [Buckley 1945: 136]. Сильным местом стихотворения действительно является впечатление личной причастности, вовлеченности в имперское предприятие, создаваемое рефреном. В каждой из пяти строф первая и четвертая строка варьируются, слова «Англия, моя Англия» составляют второй стих, выраженная в нем эмоция усиливается четвертым стихом «Англия, моя родная» («England, my own»)².

В пространственном смысле такое решение можно представить как совпадение двух центров: лирического «я» как источника говорения в поэтическом тексте и Англии как центра империи, с которым связана романтизированная энергия завоевания. Англия в стихотворении замещает собой Британию. О том, что речь не идет о простой синонимии, свидетельствует выражение из пятой строфы, где Англия названа «Супругой-правительницей древнего Меча» («Spouse-in-Chief of the ancient Sword»). В метафоре меча из «Песни меча» выражал себя воинственный «тевтонский» дух германских племен, прямую линию от которых к современным англичанам прорисовывали викторианские историки Э. Фримен и У. Стэббс.

Энергия завоевания выражается в стихотворении «Pro Rege Nostro» как исходящий от Англии мощный импульс, распространяющийся по земному шару и доходящий до небесных высей: английские военные горны играют песнь «по всему миру» и «до самых звезд» («As the Song on your bugles blown, / England — / Round the world on your bugles blown! <…> «To the stars on your bugles blown!»»). Англия занимает центральное положение не только в географическом смысле, ее предлагается представить абсолютным центром мироздания: Господь шествует рядом с Англией в ее «овеянном славой» имперском пути («With your glorious eyes austere, / As the Lord were walking near»). В качестве «гравитационного центра» (как называется доминирующая локация в трудах по литературной географии) Англия противопоставлена «неописанным областям» — другим «мирам»: она совершает свою «мастерскую работу», которая заключается в том, чтобы «присматривать за мирами и опекать их» («…the master-work you’ve done <…> You with worlds to watch and ward…»).

Идея экспансии — представление о том, что Англия фактически расширяется до пределов империи, — в этом стихо­творении выражена имплицитно. Этот смысл выводится на поверхность, например, в стихотворении, написанном в 1901 году на смерть королевы Виктории, где «Англия, зеленое сердце мира» неразрывно слита с колониями — «полу-Англиями, далекими островками родного дома»:

England, green heart of the world, and you,
Dear demi-Englands, far-away isles of home…

Идеал имперской Англии был для Хенли следствием его верности торизму как политической платформе и как «умственному настрою и сумме принципов» (цит. по: [Buckley 1945: 131]). В качестве журналиста и редактора журнала National Review Хенли вместе с другими тори обвинял либеральную партию и ее главу У. Гладстона в непатриотичной приверженности «маленькой Англии» («Little Englandism»), которая означала отказ от дальнейшей колониальной экспансии. Как свидетельствует Бакли, «каждая его атака на Гладстона с его «маленькой Англией» подразумевала веру в идеал единой, хоть и широко раскинувшейся Британской империи» [Buckley 1945: 133]. Эта вера проявила себя в джингоизме Хенли времен Второй англо-бурской войны. Сборник «Во имя Англии» несомненно был джингоистским усилием, призванным укрепить идею английского как имперского в национальном воображении и, насколько возможно, мобилизовать нацию. В отношении стихотворения «Pro Rege Nostro» это свойство текста было широко признано, когда его стали исполнять как патриотическую песню. В 1900 году стихотворение положила на музыку Мери Фрэнсис Аллитсен, на рояле которой, как сообщала пресса, стоял бюст лорда Китченера, важной фигуры в истории англо-бурской войны [Armstrong 1902]. В период Первой мировой была популярна песня, созданная в 1913 году Мартином Шоу, который в начале войны написал сразу несколько песен, предназначенных для воодушевления войск. Обе назывались «Англия, моя Англия».

Когда Лоуренс назвал так свой рассказ, он, очевидно, имел виду не только стихотворение Хенли, но и в целом выраженное в этих песнях патриотическое воодушевление, которое было характерно для начального периода Первой мировой войны. Рассказ был опубликован в журнале English Review в октябре 1915 года [Lawrence 1915]. Лоуренс сомневался, что его вообще удастся опубликовать, поскольку в нем было выражено серьезное сомнение в идеалистической подоплеке джингоистского настроя англичан.

В рассказе три места действия: сельская местность в южной Англии, Лондон и Франция. Все они отсылают к реальным географическим объектам и вместе с тем имеют символический смысл. Ни Лондон, ни Франция не описываются, но лишь указываются в качестве места действия. Действительно важную роль в рассказе играет южная Англия. Сельский дом, расположенный среди меловых холмов, рядом с которым «большие тенистые сосны» ведут, как ворота, в залитый солнечным светом сад, имеет выраженную семантику (утраченного) рая. В качестве варианта идиллического пространства, сопряженного с отсутствием субъектной активности, дом противопоставлен Лондону с его семантикой бурной капиталистической деятельности. В качестве места любовной жизни героев, мéста, где рождаются и растут их дети, эта локация образует оппозицию «жизнь — смерть» с Францией, которая в рассказе не более чем место военных действий.

В случае южной Англии референтное отношение дополнительно акцентировано точным описанием деревушки Грэтем в Западном Сассексе и ее окрестностей. Работа с конкретным материалом была, очевидно, настолько важна для Лоуренса, что он не посчитался с узнаваемостью места и семейной ситуации, которые легли в основу рассказа. В январе 1915 года писательница Виола Мейнелл пригласила Лоуренсов пожить в Грэтеме в ее сельском доме, который был собственностью родителей Виолы, Уилфрида и Элис Мейнелл. Лоуренсы прожили там полгода в непосредственном соседстве с семьей другой дочери Мейнеллов — Мэделин Лукас. 15 сентября 1915 года Лоуренс писал Синтии Асквит о рассказе «Англия, моя Англия»: «…это рассказ о Лукасах» (цит. по: [Cushman 2015: 7]). Главный герой рассказа, Ивлин Дотри, погибает во Франции. Муж Мэделин Персевал Лукас, который записался в армию в сентябре 1914 года, умер от ран, полученных в битве при Сомме, 6 июля 1916 года. Лоуренсу нередко случалось сталкиваться с обидой прототипов своих персонажей, но с Лукасами был особый случай. В письме Лоуренса от 16 июля 1916 года говорится: «Ужасно расстроился при известии о Перси Лукасе. Не знал, что он мертв. Я бы хотел, чтобы он, этот рассказ, оказался на дне морском еще до публикации» (цит. по: [Cushman 2015: 16]).

Развитие ситуации в 1915 году было легко прогнозировать, однако это не остановило Лоуренса. Предположу, что Лукас был важен для его замысла как типичный англичанин среднего класса, потомок старой семьи.

1. Здесь и далее перевод с английского мой. — О. П.[↩]
2. Поэзия Хенли цитируется по изданию: [Henley 1921].[↩]