№4, 2005/История русской литературы

Безмерность и гармония (Пушкин в творческом сознании Анны Ахматовой и Марины Цветаевой)

«Марину на три версты нельзя подпускать к Пушкину, она в нем не смыслит ни звука»1 – этот резкий отзыв Анны Ахматовой о цветаевской пушкиниане Лидия Чуковская зафиксировала в своих записках по горячим следам поразившей ее беседы. В чем причина столь категоричного неприятия? Что именно в цветаевском отношении к поэзии и личности Пушкина могло вызвать столь яростный ахматовский протест?

Конкретизации этой мысли, какой-либо развернутой аргументации нет ни здесь, ни в упоминаемых мемуаристами других (не менее жестких) ахматовских высказываниях на ту же тему. Таким образом, Анна Ахматова не оставила нам иной возможности понять эти слова, кроме как сравнить ее пушкиниану с цветаевской.

Периодически предпринимаемые разными критиками попытки сравнения ахматовской и цветаевской поэзии ими обеими воспринимались как неоправданные и неудачные. «Такие сравнения ни у кого не выходят, даже у Марины не вышло: Пастернак и Маяковский. Один в таких случаях получается настоящий, а другой – набивная кукла»2– так отозвалась Анна Ахматова об опубликованной в 1923 году в парижском еженедельнике «Звено» статье К. Мочульского «Русские поэтессы. Марина Цветаева и Анна Ахматова».

Марина Цветаева еще уничижительнее отозвалась об этой статье: «…статья некоего Мочульского <…> Женская поэзия, об Ахматовой и мне. Если попадется – прочтите, посмейтесь и пожалейте!»3 (из письма А. В. Бахраху, 1923).

Возникают, однако, ситуации, когда рождается объективная необходимость сопоставления. Все, что связано с пушкинской жизнью и судьбой, любовью и гибелью, занимало огромное место в их душах, и именно поэтому известная «духовно-эстетическая чужеродность»4 Анны Ахматовой и Марины Цветаевой, естественно, проявилась и в их пушкинианах (и в лирике, и в прозе).

Ахматовское выстраданное убеждение: «Есть в близости людей заветная черта, / Ее не перейти влюбленности и страсти…» очень ощутимо в том, что и как она говорит о Пушкине в своей лирике: любое сокращение дистанции для Ахматовой недопустимо, так как означало бы бестактный переход той «заветной черты», которую она не нарушает ни по отношению к читателям (не посвящая их в тайны своей души и не стремясь погружать в ведомые поэту бездны), ни с близкими людьми («От тебя я сердце скрыла, / Словно бросила в Неву»).

Марина Цветаева всю жизнь жила по другим законам («Руки даны мне – протягивать каждому обе…»; «Взглянул – так и знакомый,/Взошел – так и живи, / Просты наши законы: / Написаны в крови…») – она всегда искала выходы в более вольное духовное пространство, где возможно «чудо доверия и понимания», столь редкое в реальных «земных» человеческих отношениях.

С этим неотступным поиском связано то огромное место, которое в ее жизни всегда занимало эпистолярное общение, и не случайно на той же эмоциональной волне, на какой во многих письмах общалась Марина Цветаева со своими живыми адресатами, звучит в ее стихах о воображаемой встрече с Пушкиным обращенный к нему монолог, где она стремится о себе «все рассказать», все тайны раскрыть.

Слово «тайна» в ахматовской и цветаевской поэзии часто звучит в прямо противоположных смыслах и контекстах. У Ахматовой:

Но иным открывается тайна,

И почиет на них тишина,

Я на это наткнулась случайно…

«И почиет на них тишина…», – по законам, «в стране Анны Ахматовой» установленным, поэт не должен срывать покровы и обнажать тайны, «случайно» открывающиеся ему: «Лирические стихи – лучшая броня, лучшее прикрытие, там себя не выдашь»5. Эта парадоксальная мысль запомнилась многим собеседникам Анны Ахматовой. (Что касается эпистолярного жанра, в котором цветаевская душа так распахнуто «высказывала себя», – известно, что Анне Ахматовой он был глубоко чужд. Возможно, одна из причин ее застарелой «аграфии»6 заключалась именно в том, что она не хотела и не могла раскрываться, «выдавать себя» без брони…)

В цветаевском же восприятии соотношение тайн души поэта и его лирических стихов звучит так: «Лирический поэт себя песней выдает, выдаст всегда»7 («Искусство при свете совести»). В этих словах речь идет о невольном«проговаривании», но цветаевская лирическая героиня, как и сама она в живой жизни, часто переходит «заветную черту» и сознательно: «Мое дело – срывать все личины, иногда при этом задевая кожу, а иногда и мясо» (из письма А. В. Бахраху)8.

Такие откровения, безудержные и безжалостные (прежде всего по отношению к самой себе), глубоко чужды этике и эстетике Анны Ахматовой, и с этим различием, казалось бы, не имеющим прямого отношения к пушкинской теме, очень тесно связано коренное расхождение во всем, что они думали и писали о Пушкине: убежденное выдерживание дистанции – и безоглядное сближение; утверждение невозможности проникнуть в тайну Пушкина – и уверенно заявленное «знаю!».

 

* * *

Анна Ахматова никогда не позволила бы себе назвать какую-либо свою работу о Пушкине «Мой Пушкин».

Впрочем, Марина Цветаева утверждала, что «никто не понял, почему Мой Пушкин, все, даже самые сочувствующие^ поняли как присвоение, а я хотела только: у всякого – свой, это – мой. Т.е. в полной скромности <…> А Руднев понял как манию величия…»9 (курсив мой. – Л. К.). Так писала Марина Цветаева (Вере Буниной), делясь впечатлениями от вечера, где читала отрывки из только что написанной своей работы (принятой, впрочем, слушателями заинтересованно и доброжелательно, если не считать этого якобы «элементарного» непонимания ими смысла заглавия).

Никакого «присвоения»… – цветаевская искренность несомненна здесь в том смысле, что сама она вкладывала в свое заглавие именно эту суть и, стремясь к справедливости, «на уровне логики» не могла не признать, что каждый человек имеет право на «своего» Пушкина, однако природа ее чувства, когда она поглощенно-самозабвенно любила кого-то или что-то, не совпадала с такой «разумной установкой»: «Тень враждебности падала от ее обладания – книгами, музыкой, природой <…> Движение оттолкнуть, заслонить, завладеть безраздельно, ни с кем не делить…» (из воспоминаний А. Цветаевой10).

Свои первые стихи о Пушкине, написанные в 1913 году, Марина Цветаева не назвала «Мой Пушкин», а назвала «Встречи с Пушкиным», но, вспоминая «курчавого мага этих лирических мест» (на фоне «милого Крыма пушкинских прежних времен»), лирическая героиня «видит» – во всей полноте тончайших психологических нюансов! – именно свою встречу с ним. Ярко, живописно, пластично, молодо рисует она эту встречу:

Я подымаюсь по белой дороге,

Пыльной, звенящей, крутой.

Не устают мои легкие ноги

Выситься над высотой.

Одна поднимается, и никого больше не «видит» она не только рядом с собой, но и на всей этой «белой дороге», никто больше не идет по ней…

Во всей земной конкретности воображая эту фантастическую встречу («Вижу его на дороге и в гроте / Смуглую руку у лба»), она создает атмосферу возможного общения с ним:

Пушкин! – Ты знал бы по первому взору,

Кто у тебя на пути.

И просиял бы, и под руку в гору

Не предложил мне идти.

Не опираясь о смуглую руку,

Я говорила б, идя…

И далее – длинный монолог, в котором лирическая героиня «рассказывает себя» – что любит она в мире, чего не приемлет. Доверчивым желанием как можно полнее «донести себя» до собеседника, верой в его добрый и понимающий отклик все это очень напоминает цветаевские письма – как бы в «свободе сна», по ее выражению, произносимый монолог, где так раскованно сердце «высказывает себя»:

…Как глубоко презираю науку

И отвергаю вождя.

Как я люблю имена и знамена,

Волосы и голоса,

Старые вина и старые троны,

– Каждого встречного пса! —

 

<…> Комедиантов и звон тамбурина,

Золото и серебро,

Неповторимое имя: Марина,

Байрона и болеро <…>

 

Эти слова: никогда и навеки,

За колесом – колею…

Смуглые руки и синие реки,

– Ах, – Мариулу твою! —

Многое в этом стихотворении очень напоминает одно цветаевское письмо, примерно в это же время и примерно из этих же мест написанное (в 1914 году, из Феодосии, В. В. Розанову) – даже «белая дорога» и легкий бег героини по ней как будто «перекочевали» в письмо из этого крымского стихотворения: «Милый Василий Васильевич! Сейчас так радостно, такое солнце, такой холодный ветер. Я бежала по широкой дороге сада <…> чувствовала себя такой легкой, такой свободной <…> и вот еще не знаю, о чем буду писать», «дрожу от восторга, думая о нашей первой встрече в жизни. О чем Вам писать? Хочется все сказать сразу»11.

И – во всем, над всем – головокружительный полет души, безграничная вера: «Вы все понимаете и все поймете, и так радостно Вам это говорить, идти к Вам навстречу, быть щедрой, ничего не объяснять, не скрывать, не бояться»12. И в финале «крымского» стихотворения возникает именно такая атмосфера – взаимопонимания посвященных в одну тайну (пока не выговариваемую…).

Минуло почти двадцать лет – и каких! – после этого молодого, нежного и вдохновенного «крымского» стихотворения, полного света и доверия к предстоящей жизни, и вот в совсем «другой жизни» (1931, Франция) в цветаевском цикле стихов на пушкинскую тему оживают, уточняясь «до самой сути», мотивы давних строк:

Тогда:

Пушкин, ты знал бы по первому взору,

Кто у тебя на пути.

(Курсив мой. – Л. К.)

Теперь:

– Прадеду – товарка —

В той же мастерской!

Тогда:

Мы рассмеялись бы и побежали

За руку вниз по горе.

Теперь:

– Пушкинскую руку

Жму, а не лижу!

Такое – «через сотню разъединяющих лет» – рукопожатие в цветаевском мире очень органично. Что же касается коробившего Ахматову «сокращения дистанции» – подобное не раз случалось у Цветаевой в ее живой жизни при встречах с людьми из «той же мастерской» – поэтами.

Всемирное – «поверх барьеров» обстоятельств и времени – братство поэтов занимало в цветаевском мире огромное место, и волнующее ощущение некоего «заговора посвященных» (в одну тайну) часто с первой встречи создавало атмосферу, в которой только что познакомившиеся люди чувствовали особенную душевную близость: «Так вы – родная? Я всегда знал, что вы родная»13 (слова Андрея Белого, «Пленный дух»).

На этой эмоциональной волне чувствует и осмысляет Марина Цветаева свои «взаимоотношения» с Пушкиным, ведь еще до большинства живых встреч с поэтами и переписки с Борисом Пастернаком и Рильке, которая так много значила для нее и для них, она сказала в письме Розанову (в том самом, уже цитировавшемся здесь письме!): «Каждый поэт – умерший или живой – действующее лицо в моей жизни»14. Это чувство позволило ей с удивительной непосредственностью фантазировать, воображая, как могли бы в земной жизни сложиться ее отношения с Пушкиным (и чего она хотела бы от этих отношений), если бы они совпали во времени: «Я с Пушкиным, мысленно, с 16-ти лет, – всегда гуляю, никогда не целуюсь, ни разу, ни малейшего соблазна»15;»Не хотела бы быть ни Керн, ни Ризнич, ни даже Марией Раевской. Карамзиной. А еще лучше – няней. Ибо никому, никому, никогда, с такой щемящей нежностью:

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя»16.

«Дорогой Пушкин! Он бы меня никогда не любил (двойное отсутствие румянца и грамматических ошибок), но он бы со мной дружил до последнего вздоха»17 (из письма Бахраху).

Этих цветаевских признаний Анна Ахматова, естественно, не читала, но и того «сокращения дистанции», которое она почувствовала в «Моем Пушкине» и в цветаевской лирике на пушкинскую тему, ей, видимо, «хватило» для резкого внутреннего отторжения – для нее самой и в молодые годы, не говоря уже о зрелых, любые размышления и фантазии на тему «Я и Пушкин» были внутренне запретны18.

В 1911 году, когда, говоря будущими чеканными ахматовскими словами, еще не «начинался не календарный – настоящий двадцатый век», Анна Ахматова написала:

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

«…Мы лелеем…»: ее отношение к поэту – ни на чье другое не похожее – не высказывается, как бы «растворяясь» во всеобщем.

А ведь именно на этих аллелях проходила молодость Анны Ахматовой! «Под сенью» этих – царскосельских, лицейских, пушкинских! – аллей бродил влюбленный в нее (тогда еще гимназистку Аню Горенко) гимназист Николай Гумилев, по этим аллеям ходил глубоко ею чтимый Иннокентий Анненский…

Как «заиграло» бы все это под цветаевским пером! Зная ее прозу о Пушкине, где навеки остались маленькая Муся, азартно бегущая, чтобы непременно первой очутиться у «Памятник-Пушкину» (слитно, как одно слово, ею произносимому), и приход к ним в дом в Трехпрудном переулке сына Александра Сергеевича, и слова родителей об этом визите, и обсуждение его с няней и ее внуком, – зная все это, можно с уверенностью утверждать, что, если бы цветаевские детство и молодость прошли, как у Анны Ахматовой, в Царском Селе, она бы – и именно в связи с Пушкиным! – совсем по-иному написала о тех аллеях.

В других ахматовских стихах о Царском Селе ее лирическому чувству к этим местам дан, разумеется, больший простор, но в пейзаж, где столетие назад «лежала его треуголка / И растрепанный том Парни», та нежная девичья фигурка ею не допущена, и сколько бы она в своей жизни ни бродила по тем аллеям, в стихах о Пушкине не слышно «шелеста» ее шагов.

В определенном смысле Анна Ахматова и Марина Цветаева в этой своей «подводной» эстетической и психологической полемике продолжили «старый спор» русских классиков XIX века: «гармоничного» Тургенева, убежденного, что, как сказано им в финале «Дворянского гнезда», есть «такие мгновения в жизни, такие чувства… На них можно только указать – и пройти мимо», коробили и порой возмущали толстовские (не говоря уже о достоевских!) погружения в «опасные» душевные глубины героев…

Мудро и афористично сказано об этом коренном расхождении у Ариадны Эфрон: «Марина Цветаева была безмерна, Анна Ахматова гармонична. Отсюда разница их (творческого) отношения друг к другу. Безмерность одной принимала (и любила) гармоничность другой, ну а гармоничность не способна воспринимать безмерность; это ведь немножко не комильфо с точки зрения гармонии» (из письма к Наталье Ильиной)19.

  1. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: 1952 – 1962. Т. 2. М.: Согласие, 1997. С. 351.[]
  2. Чуковская Л. Указ. соч. С. 489.[]
  3. Цветаева М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М.: Эллис Лак, 1995. С. 558.[]
  4. Это выражение принадлежит Д. Максимову (Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Сов. писатель, 1991. С. 122), но в других словах о том же упоминают многие исследователи и мемуаристы.[]
  5. Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 584 (Наталья Ильина).[]
  6. Об этом своем свойстве Анна Ахматова и сама не раз говорила. В частности, это слово звучит в одном ее коротком ответе Марине Цветаевой: «Дорогая Марина Ивановна, меня давно так не печалила аграфия, кот<орой> я страдаю уже много лет, как сегодня, когда мне хочется поговорить с Вами. Я не пишу никогда и никому, но Ваше доброе отношение мне бесконечно дорого» (1921. Цит. по: Цветаева М. Указ. изд. Т. 6. С. 206). Лидия Чуковская тоже вспоминает ахматовскую «аграфию» и подробно размышляет о ее причинах в своих «Записках».[]
  7. Цветаева М. Указ. изд. Т. 5. С. 349.[]
  8. Там же. Т. 6. С. 591.[]
  9. Цветаева М. Указ. изд. Т. 7. С. 298.[]
  10. Цветаева А. Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1974. С. 73.[]
  11. Цветаева М. Указ. изд. Т. 6. С. 121 – 122.[]
  12. Цветаева М. Указ. изд. Т. 6. С. 119.[]
  13. Там же. Т. 4. С. 243.[]
  14. Цветаева М. Указ изд. Т. 6. С. 120.[]
  15. Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради. М: Эллис Лак, 1997. С. 443.[]
  16. Там же. С. 451.[]
  17. Цветаева М. Собр. соч. Т. 6. С. 575.[]
  18. Степун в воспоминаниях о Марине Цветаевой пишет о таких ее «сокращениях дистанций» с долей едкой иронии: «…не рассказывая ничего о своей жизни, она всегда говорила о себе. Получалось как-то так, что она еще девочкой, сидя на коленях у Пушкина, наматывала на свои пальчики его непослушные кудри, что и ей, как Пушкину <…> Жуковский привез из Веймара гусиное перо Гёте». Впрочем, заканчивается этот сюжет в интонации достаточно доброжелательной: «Не будем за это строго осуждать Цветаеву. Настоящие природные поэты, которых становится все меньше, живут по своим собственным, нам не всегда понятным, а иногда и малоприятным законам» (Воспоминания о Марине Цветаевой. М.: Сов. писатель, 1992. С. 80).[]
  19. Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 589.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2005

Цитировать

Кертман, Л. Безмерность и гармония (Пушкин в творческом сознании Анны Ахматовой и Марины Цветаевой) / Л. Кертман // Вопросы литературы. - 2005 - №4. - C. 251-278
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке