№4, 2005/Теория и проблематика

Об одной постсоветской журнальной полемике (Размышления стороннего наблюдателя). Авторизованный перевод с английского К. Бланк

А. Эткинд. «Русская литература,
XIX век: роман внутренней колонизации».

НЛО, 2003, N 59

В постсоветский период мы, американские слависты, стали с беспокойством наблюдать за тем, как русские воспринимают нас. Падение коммунизма вызвало всеобщее ликование и облегчение. Однако как только условия нашей работы на-. чали в корне меняться, оказалось, что радикальные политические перемены потребовали пересмотра нашего восприятия себя и своей профессии. По мере того как Россия стала терять статус экзотического, «самого уважаемого врага», количество студентов, изучающих русский язык, начало резко сокращаться. Вражда всегда» монологична. Когда наши страны враждовали, нам легко было делать выводы о чужой культуре. Но теперь, когда противоречия в России стали столь разнообразны, можем ли мы продолжать считать себя специалистами по ее культуре? Нам недостает соответственных речевых жанров. Встречи с коллегами лицом к лицу требуют большего такта, чем отношения текстов с текстами. Даже просто поздороваться оказалось делом непростым. Русская вежливо-профессиональная форма обращения по имени-отчеству в англоязычной среде не нашла языкового эквивалента, заменившись на холодные и чопорные титулы, а чаще на неуместно фамильярные краткие имена. Урок, который извлекли для себя обе стороны, обернулся неизменной бахтинской формулой: «Я – Другой». «Я», американец, не вижу ничего своего в том Моем образе, который был создан Другим для Третьего (студента). Точнотак же Другой, русский, удивляется податливой, «педагогически удобной» редукции своих взглядов и опыта, произведенных Мною. Обязанность кафедр, организованных по принципу геолингвистической специализации, – формулировать для нашей внутренней академической клиентуры Русскую или Американскую идею – всегда будет оставаться своего рода «профессиональным риском». Весьма естественно, что обе стороны желают и одновременно опасаются наступления того момента, когда эти национальные идеи начнут приводить в ответ свои противоречивые и неподвластные другой стороне контраргументы.

Увидев друг друга в кривом, хотя и незамутненном зеркале, наши научные индустрии, не привыкшие к жизни без идеологических ограничений, споткнулись на ровном месте. Одним из таких кривых зеркал явились захватывающие и подчас язвительные дебаты о задачах литературоведения, начавшиеся в 2002 году (а подспудно наметившиеся еще раньше) между «Вопросами литературы» и «Новым литературным обозрением». Открытость, этой полемики широкой публике говорит о том, что она выходит за пределы «внутрисемейных» споров, оказываясь не просто эпизодом из жизни отечественного литературоведения, а событием более широкого масштаба. В таком смысле эти дебаты познавательны не только для российского читателя. Для стороннего наблюдателя они интересны по трем причинам. Во-первых, американской литературоведческой среде знакомы трения, подобные тем, что возникли между НЛО и «Вопросами литературы». Во-вторых, отношение к проблемам «нового историзма», явившегося предметом споров двух русских журналов, неоднозначно и на его родине – в Америке. В-третьих, как человеку, которого судьба на три десятилетия связала с Бахтиным в качестве переводчика и комментатора его работ, мне любопытно наблюдать эти дебаты еще и потому, что они иллюстрируют собой бахтинские идеи диалога и карнавала, тем самым подтверждая их живучесть и актуальность. Хочу заранее предупредить читателя о том, что данная статья ни в коей мере не претендует на анализ всех тонкостей этой полемики, как и на то, чтобы научить чему-то ее участников.

Моменты усиленного терминологического обмена между представителями академических профессий, принадлежащими к разным национальным культурам, всегда поучительны, и это в особой мере касается американских и русских гуманитариев. И те и другие испытывают определенную степень нервозности и неловкости, когда дело доходит до «заимствований», – страх, коренящийся, я думаю, в особенностях нашего исторического развития и менталитета. Наши огромные континентальные империи, вечно раздвигающие свои границы и исполненные мистики безграничных пространств, в интеллектуальном отношении привыкли ориентироваться на идеи (принимая или отвергая их), которые возникают в Западной Европе, – на этой шумной полоске территории, разделяющей нас. Случай «нового историзма» представляет собой интерес особый, ибо, в. отличие от Просвещения, романтизма или модернизма, это направление возникло в Америке. При весьма незначительном посредничестве континентального философа Мишеля Фуко (в той же степени калифорнийца, что и француза), методология «нового историзма» несет в себе множество национальных американских черт: склонность к изобретательности, гибкости, прагматизму, инстинктивную потребность в сенсации и скандале, слабое чувство исторической преемственности и пристальное внимание к рынку.

Вынося «новый историзм» на суд русской академической аудитории, «Новое литературное обозрение» отнюдь не безоговорочно приняло на веру ценность этого направления. Конфликты разразились как между журналами, так и внутри них. Но, на мой взгляд, общая позиция этих журналов по отношению к «новому историзму» в какой-то мере отразила более значительное разделение: два отчетливых подхода к осмыслению историко-эстетической реальности и два отчетливо разных способа самоопределения для университетов и сфер гуманитарного знания, в них квартирующих.

Разумеется, стремление к выяснению подобного рода вопросов через посредство литературных журналов само по себе является традиционной стратегией. Сегодняшним нетерпеливым и амбициозным аспирантам-гуманитариям (русским и американским в равной степени), имеющим широкий круг интересов и ресурсов, дебаты между НЛО и «Вопросами литературы» могут показаться «разборками предков», проблемами ученых «среднего и старшего возраста». Актуальность этих дебатов, вероятно, кратковременна. Но учебные заведения адаптируются медленно и выживают по инерции. Эта инерция может быть благотворной: она препятствует поспешным выводам, позволяет отсеиваться мелочам, распознает те классические направления мысли, которые могут оказаться важными вехами, внушает уважение к тем, кого давно уж нет. Красной нитью в этом эссе пройдет имя Михаила Бахтина. В конце статьи в качестве эксперимента я позволю себе предположить, какую оценку Бахтин, доживи он до сегодняшнего дня, дал бы этой постсоветской журнальной полемике.

 

  1. «ВОПРОСЫ ЛИТЕРАТУРЫ» И «НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ

ОБОЗРЕНИЕ»: АНАЛОГИЧНЫЕ ДЕБАТЫ

НА АМЕРИКАНСКОЙ ПОЧВЕ

Как воспринимаются эти два уважаемых литературных журнала западными славистами, следящими за их публикациями? Всеобщее мнение, вероятно, состоит в следующем: «Вопросы литературы» выдержали испытание временем. Основанный в 1957 году, либерализованный в 1980-х, освобожденный от цензуры в 1991-м, журнал гордится своим постоянством. Он остается таким же основательным, действенным печатным органом в сфере филологии, чей скромный компактный формат не менялся ни в хорошие, ни в плохие времена. Оставаясь несколько консервативными в своей приверженности гуманистической методологии, «Вопросы литературы» продемонстрировали значительное интеллектуальное разнообразие в своих «круглых столах», блоках материалов о писателях, а также постперестроечных статьях, предлагающих новое прочтение с широким охватом имен: Баратынский, Гоголь, Довлатов, Высоцкий, Достоевский. В центре внимания журнала остается литература – напечатанное на бумаге слово, а не более емкое понятие «культурный текст». Ответственность в выборе интеллектуальной тактики определяется не теоретической позицией критика, а его личным голосом. Авторитет современной литературной теории не отрицается, и ее не избегают (каждый номер содержит живой теоретический раздел), но теоретические принципы редко выдвигаются ради самих себя. В общем и целом, от литературоведа и критика ожидается понимание автора в его собственном контексте, а не с точки зрения проблем, приоритетов и интеллектуальной моды нашего времени.

«Новое литературное обозрение» с самого начала заявило иную миссию. Основанное в 1992 году как специфически постсоветский литературный журнал, НЛО родилось свободным. Хотя поначалу оно тоже выходило под тусклой, функциональной, черно-белой обложкой, к концу 90-х издание превратилось в глянцевый, коммерчески привлекательный журнал. Одной из провозглашенных им задач было внедрение в России запрещенной ранее западной теории, которая может пролить свет на отечественную словесность, одновременно предоставляя общую интеллектуальную почву для контакта между русскими учеными и остальным миром11. Безусловно, в этом традиционно состояла освященная веками роль русских толстых журналов. Начиная с Карамзина во все последующие времена, включая период гласности, периодика находилась на передовой линии фронта в борьбе за модернизацию языка и служила тем посредником между Западом и Востоком, благодаря которому обновлялась грамматика, стилистика и само понимание критики. «Вопросы литературы» были «солидным» журналом. НЛО – «новым». Американские читатели с удовлетворением отметили, что на протяжении 90-х годов самые крупные русские исследователи публиковались в обоих журналах. В Америке, где от академических журналов в меньшей мере ожидается жесткая идеологическая тенденция и нет особого соперничества за читательскую аудиторию, такая терпимость и эклектизм воспринимались как «прогрессивные» и «нормальные».

Наблюдая с дистанции, «с того берега», чувствуешь, что над этими двумя журналами витает тень хорошо знакомых, хотя и грубоватых, бинарных оппозиций, которые американские слависты уже давно прилагают к русской культуре. Отцы и дети, архаисты и новаторы, славянофилы и западники. Эти термины не так уж хороши. Они устарели и уже не соответствуют сегодняшним более динамическим моделям коммуникации и определениям идентичности. Но эти бинарные оппозиции санкционированы историей, и они мерцают на горизонте, всегда готовые к тому, чтобы упростить наши программы обучения и нашу жизнь.

«Полемическое напряжение», ощутимое между «Вопросами литературы» и НЛО, знакомо и американской академической среде. В нашей истории не было такого поворотного пункта, как падение коммунизма, тем не менее профессиональный раскол подобного рода произошел в США приблизительно в то же самое время, в начале 90-х. Основанная в 1883 году, ассоциация MLA (Modern Language Association) в течение почти столетия определяла положение дел в сфере гуманитарных наук на территории Северной Америки. Однако после университетских бунтов 1968 года она подверглась резкой радикализации. Результатом явилась «ярость политического характера» – континентальная (в основном французская) теория, социология маргинализированных групп, проблематика массовой культуры. Все это было стремительно направлено в эту «наименее политизированную из всех профессиональных организаций»2. Новые приоритеты в скором времени нашли отражение в журнале этой организации (PMLA). Эпоха Касталии была завершена. Но гораздо легче объявить что-то, чем создать новые действующие регламенты или объективные стандарты. Для гуманитарных наук, которым никогда не удавалось изолировать объект изучения и защитить его от воздействия внешнего мира, настал очередной критический период острой неуверенности в себе.

Небольшая, но бойкая группа профессионалов прониклась «завистью к чужой дисциплине» («discipline envy» – термин, брошенный Марджори Гарбер и обозначающий «желание со стороны представителей одной академической дисциплины ориентироваться на модели и авторитеты другой дисциплины, стремление взять на вооружение новые термины и лексику»3). В 70-х годах, по причинам, во многом связанным с агрессивной ролью Америки во вьетнамской войне, уход в литературоведение (по мнению многих, неспособное к тому, чтобы стать источником преобразующих идей или как-то изменить условия тусклой американской корпоративной жизни) воспринимался как позорный эскапизм. В силу этих причин, заземлйвшись на чужой территории, литературоведение могло только извлечь для себя пользу.

Исследователи, изучающие этот период истории, по-разному оценивали радикальные изменения, произошедшие в MLA / PMLA. Захват этой организации и ее печатного органа называли то смертью литературы, то ее оздоровлением, то возвращением литературной критики к своей изначальной роли служения обществу после того, как она несколько десятков лет пребывала в изоляции и созерцала только саму себя в башне из слоновой кости. Изучающим русскую литературу этот процесс может напомнить постепенный переход журнала «Современник» от пушкинских принципов просветительского аристократизма 1830-х годов к радикальным принципам 1860-х, когда бразды правления перешли в руки так называемых революционеров-демократов. Но если «Современник» 1860-х годов имел в России огромное число подписчиков, с журналом PMLA такого произойти не могло. Академические журналы в Америке никогда и не тешили себя подобными иллюзиями. Американская массовая культура, антиинтеллектуальная в своей основе, ориентирующаяся на потребление и развлечение, как тогда, так и сейчас не ищет для себя кумиров в элитарных университетах и их профессиональных организациях. Попытки гуманитариев, как радикалов, так и традиционалистов, попасть в мейнстрим американского общества остаются бесплодными.

Или, может быть, даже хуже, чем бесплодными. Модные темы, за которыми неотступно следуют наши cultural studies, – проблемы пола, расовый вопрос, язвы капитализма и грехи корпоративного империализма – воспринимаются американским массовым читателем (если они им вообще воспринимаются) как тривиальные, ошибочные, антипатриотические и порнографические. Когда наш академический язык и «объект исследования» становятся предметом обсуждения в массовой печати, они немедленно осмеиваются как претенциозные, непонятные и в очередной раз подтверждающие, что профессора (у которых «и так отпуск длится все лето») не занимаются настоящим трудом и не производят настоящего товара4. Затем в 1996 году разразился скандал с журналом «Социальный текст», когда было публично разоблачено и названо интеллектуальным мошенничеством ротозейство некоторых гуманитарных «теоретических школ»5.»Зависть к чужой дисциплине», похоже, оказалась приемлемой в тех отраслях знаний, что имеют дело исключительно со словом и вымыслом, но недопустимой в тех, где выводы поддаются объективной проверке, таких, как математика или физика.

Многие почувствовали, что гуманитарные науки потеряли свою моральную и профессиональную опору. В 1994 году была создана новая организация – «Ассоциация литературоведов и критиков» (ALSC – The Association of Literary Scholars and Critics). Среди ее почетных основателей были Роберт Альтер, Денис Донахью, Джон Холландер, Альфред Казин, Мэри Лефковиц, Ричард Пуаре и Иосиф Бродский, в то время поэт-лауреат США. Судя по краткой истории ассоциации, помещенной на ее вебсайте, было приложено много сил для того, чтобы «определиться со своей позитивной программой, а не с отрицанием того, против чего ассоциация выступает», а также убедить, что деятельность этой организации ни в коей мере не представляет собой «заговор против новаторских и прогрессивных течений в литературоведении». Тем не менее объединяющими принципами новой организации остались разочарование и даже отчаяние, ощущаемые многими людьми в отношении основного направления деятельности ML А. «Ассоциация литературоведов и критиков» стремилась притормозить то, что Гарольд Блум назвал «преступным бегством от эстетики», и провозгласила: «говорить о литературе обоснованно, на языке, понятном живым читателям литературы, по-прежнему остается возможным»6 (Роберт Альтер). В 1999 году ALSC основала свой собственный журнал «Литературное воображение» («Literary Imagination»), в котором наряду с научными статьями и комментариями центральное место было отведено поэзии (часто переводам). Это равнозначно тому, как если бы в 1860-х годах Некрасов вернул «Современник» Пушкину.

Разумеется, параллель между MLA и ALSC, с одной стороны, и текущими дебатами «Вопросов литературы» с НЛО – с другой, не совсем точна. Русская «культурология» (контекст, в котором в 90-х годах был воспринят русскими «новый историзм») не то же самое, что на Западе принято называть cultural studies. Генезис и динамика роста этих двух направлений в определенном смысле противоположны7. Дисциплина cultural studies родилась в 70-х годах среди членов британских левых, жаждущих привнести в литературоведение политическую и экономическую составляющую. Декадой позже, воодушевленное неомарксизмом, неоницшеанством и теорией Фуко, движение распространилось в Америке. Определяющими факторами этого движения стали исповедование принципа социальной значимости искусства и очарованность властью. В отличие от этого, русская культурология, генетически восходящая к евразийству 20-х годов, мифопоэтике Лосева, диалогизму Бахтина и впоследствии к культурной семиотике Лотмана и Тартуской школы, рассматривала власть как фактор незначительный по своей ценности и разрушительный по своей силе. Привлекательность этого русского направления состояла именно в том, что его сторонники предлагали выход из официально санкционированного экономического и политического детерминизма. Культурологическая гипотеза в России могла быть абстрактной или утопической, диалогически оптимистичной или мрачно-расистской – но она была свободной. Она с гордостью парила над конформистами и над теми, кто находился в оппозиции.

 

  1. БАХТИН НА СТРАНИЦАХ ДВУХ ЖУРНАЛОВ

В течение последних десяти лет, в ходе дискуссий о насущных задачах литературоведения, к Бахтину обращаются обе стороны – как «традиционалисты», так и «радикалы». Естественно, в НЛО образ Бахтина освещается иначе, чем в «Вопросах литературы», но в обоих журналах ему отведен статус классика. Момент бума, культа, всеобщей славы прошел. По мнению обоих журналов, иметь статус классика не так уж хорошо. Однако вопрос о том, почему это не так уж хорошо, освещается журналами по-разному. НЛО предпочитает публиковать статьи, в которых Бахтин представляется односторонним, непоследовательным теоретиком, лишенным научной строгости (НЛО предпочитает бахтинскому «вольному» и личностному диалогизму более безличный стуктуралистский, семиотический культурно-критический подход). «Вопросы литературы» в целом относятся к Бахтину с большим уважением, хотя и отмечают с сожалением те искажения теорий Бахтина, которые были вызваны его культом. Разумеется, присутствует и критика, но только в тех случаях, когда создается впечатление, что Бахтин схематизирует или упрощает автора. Можно подойти к вопросу иначе: оба журнала являются академическими рупорами. Они обязаны поддерживать жизнеспособность и профессионализм литературоведения как особого рода творческой деятельности. В НЛО о Бахтине судят в первую очередь по его теории, которая оценивается в соответствии с нормами сводимой в одно целое комплексной «первичной структуры», в силу чего «система», приписываемая Бахтину, производит впечатление внутренне противоречивой и старомодной. «Вопросы литературы», напротив, имеют тенденцию оценивать Бахтина на основе его вклада в изучение литературных текстов. В таком контексте эпитет «проверенный временем» понимается как комплимент, а несводимость сложного к простому – как несомненное достоинство не только художественного произведения, но и литературной интерпретации.

Даже обычный американский читатель этих журналов, далекий от междуусобиц, интриг и микродиалогов, которыми полна жизнь любого профессионального издания, не может не заметить этих нюансов. Начнем с карикатур. В пятьдесят девятом номере «Нового литературного обозрения» (2003), посвященного «другим историям литературы», на с. 280 мы находим серию рисунков под названием «Классик в парадигме». На них изображен Толстой, с бородой и в очках, как бы представленный формалистами, деконструктивистами, критиками тендерного направления, структуралистами, Мишелем Фуко, Роланом Бартом и Михаилом Бахтиным. «Бахтинский портрет» Толстого нелестен до чрезвычайности: если бы объектом карикатуры явился карнавал или диалог, это было бы логично, но вместо этого на рисунке изображен голый Бахтин-Толстой с нимбом и фиговым листком, благочестиво глядящий ввысь8. Объект насмешки здесь не идеи критика, как в случае с другими рисунками, а сам человек, и этот человек выглядит смехотворно и нелепо. Вероятно, эта карикатура отражает ту неприязнь, которую испытывает светская западническая редакция НЛО по отношению к образу набожного Бахтина-христианина, выдвинутому его русскими учениками и истолкователями в 80-е и 90-е годы. Если произведения Бахтина интерпретируются как тайнопись православного богословия, то НЛО демифологизирует такой образ ученого.

Подобное стремление разоблачить и развенчать «христианизированного Бахтина» и бахтинский культ (жест в духе самого Бахтина) в течение последних десяти лет в той или иной форме присутствовало на страницах НЛО. В 1993 году в короткой библиографической статье, озаглавленной «Искушение Бахтиным», А. М. Ранчин сетовал на то, что «мифологизация» и «канонизация» Бахтина являются препятствием для серьезного изучения его творчества9. Тон этой статьи гораздо менее уважителен по отношению к критику. По мнению Ранчина, серьезное изучение такого мыслителя невозможно, поскольку необычайная популярность Бахтина вызвана именно отсутствием теоретической строгости его мысли, мягкостью, примиренчеством и всеобъемлющим характером его идей. В Бахтине, продолжает Ранчин, «обретает убежище культура». Язычество и христианство, античность и авангард мирно сосуществуют в этой «универсальной» модели гуманизма и «русской духовности». Мировоззрение Бахтина представляет собой искушение для тех, кто не в состоянии вынести «страшной опустошающей свободы»10.

Два года спустя, во время столетнего юбилея со дня рождения Бахтина, НЛО опубликовало несколько статей, продолживших это развенчание. Среди них, к моему огорчению, оказалось и мое эссе, изначально написанное для сборника, посвященного Роберту Люису Джексону, выдающемуся американскому исследователю творчества Достоевского. Целью эссе было сравнение образа Достоевского, созданного Джексоном (трансцендентного и миросозерцательного), и образа, созданного Бахтиным (горизонтального, вербально-диалогического). Опубликованное с иным названием (насколько дерзко оно прозвучало, я поняла только позднее), эссе выглядело как атака на Бахтина изнутри, со стороны одного из его ведущих переводчиков11. В том же самом номере из всего корпуса бахтиноведения были выбраны для публикации отрывки из статьи французского критика Леона Робеля о «Бахтине и проблеме перевода» – тривиальные и некомпетентные рассуждения, фокусировавшиеся на бахтинской «бессистемности», «слепых пятнах» и «провалах» в его теоретической доктрине. Одновременно в статье усматривалась связь между враждебным отношением Бахтина к поэзии и семиотике и его привязанностью к хаотической романной полифонии12. Последующие номера в период празднования столетнего юбилея преследовали ту же, весьма мелкую цель. В шестнадцатом номере Ю. Мурашов обвинял Бахтина в недоверии по отношению ко всем закрепленным и точным структурам (включая сами литературные произведения), утверждая, что Бахтин «искусно скрывает свой собственный эгоизм теоретика-литературоведа»13 и вводит всех в заблуждение всеядностью и открытостью устного диалогизма. В том же номере А. Иванов высмеивал «бахтинологию» как антифилологическую псевдонауку, неоконсервативную революцию в гуманитарных областях14. Основателем этой псевдонауки, как пишет Иванов, был «не филолог или литературовед и даже не философ», а загадочный «русский мыслитель»15, приглашающий читателя к частному диалогу, но не сделавший ничего для того, чтобы продвинуть вперед литературную науку. Наконец, в своем кратком примечании к юбилейной Бахтинской конференции, проходившей в Москве, рецензент из НЛО был озабочен не столько сутью докладов, сколько тем фактом, что аккредитационные карточки, которыми снабдили участников конференции, оказались разных цветов (у «наших», соотечественников, были белые, а у иностранцев, «ненаших», желтые)16.

Десять лет спустя подобная критика Бахтина на страницах НЛО представляет собой единую, цельную картину. Бахтин – это шаг назад в литературоведении. Он олицетворяет торжество очарования, или даже обольщения, личностью, а не наукой, некой мистической общностью, а не системой. У него нет четкой методологии, есть только голос и повествовательный сюжет. Бахтину-пророку необходимо дать отпор.

С моей точки зрения, в таком взгляде на Бахтина (в большой степени ошибочном) поразительно то, что родоначальника «нового историзма» Стивена Гринблата и его последователей можно обвинить в аналогичных грехах17. К имени этого ученого также присоединимы «измы» и «ологии» (ибо «новый историзм» в своих лучших проявлениях – это, по сути, и есть «гринблатология»). Гринблатология – податливый метод, или скорее отсутствие какого-либо метода вообще, загадочная циркуляция энергий «в диалоге»; не набор установленных методов и иерархии понятий, а перекличка голосов из разных концов научной области. В этой области ценится мастерство рассказчика, наделенного красноречием, слова которого не поддаются проверке. В американце Гринблате все это оказывается приемлемым.

  1. Как пишет И. Прохорова в обращении «К читателю» в НЛО (1992, N 1), новый журнал, в отличие от постперестроечной прессы, понимает «новизну» как методологическое разнообразие, интеллектуальную независимость и высокий уровень профессионализма: «Отказываясь от догматизма, идеологической зашоренности и мрачной помпезности старой журнальной практики, мы равно не приемлем вульгарной сенсационности и натужного эпатажа нового журнализма» (с. 5). Говоря о первостепенной задаче журнала – введении новых профессиональных методов, И. Прохорова отмечает, что «на первых порах существования «НЛО» компромисс между «научностью» и «светскостью» неизбежен» (там же, с. 6).[]
  2. Ср. высказывание Алана Кернана: «Атака в 1960-е и 1970-е годы на высокую культуру и университеты была не такой яростной, как культурная революция, проводимая хунвэйбинами в Китайской Народной Республике. В США она ограничилась университетской территорией <…> Филологические «дни ярости» («Days of Rage», антивоенная демонстрация, проведенная в Чикаго в 1969 г. – Прим. переводчика) свелись к локальному перевороту, осуществленному на ежегодной встрече Modern Language Association зимой 1968 года, когда группа молодых радикалов захватила власть в этой кондовой и наименее политизированной из всех профессиональных организаций. Прежний литературный режим был свергнут; революцией, произошедшей не на улицах, а в умах. Главным оружием явилась литературная критика, и революция произошла тем же путем, что и у французских философов, когда они разоблачали тайны старого режима» (Kernan A. The Death of Literature, New Haven: Yale University Press, 1990. P. 63).[]
  3. Garber M. Academic Instincts, Princeton: Princeton University Press, 2001. P. 62.[]
  4. Изобличение ежегодной конференции MLA в глазах широкой публики началось в 1989 году и стало для газеты «Нью-Йорк Таймс» ежегодным ритуалом. «Рецензия» на последнюю конференцию, проходившую в Филадельфии 27 – 29 декабря 2004 года, появилась еще до ее проведения (см.: Джон Страусбо, «Гнусные словесные игры интеллектуалов-умников» – TNYT. 2004. December. 27). Она в основном состояла из жалких или провокативных названий докладов, «изобилующих дурными каламбурами, находчивыми отсылками к поп-культуре и юношеской одержимостью сексом», после которых, по мнению автора, «вопрос о том, что из этого всего имеет отношение к преподаванию литературы американским студентам, остается таким же мучительным, как и десять лет тому назад».[]
  5. Алэн Сокол, физик из Нью-Йоркского университета (NYU), послал в журнал «Социальный текст» статью-фальшивку, озаглавленную «О трансформативной герменевтике квантовой гравитации». В этой статье, где имена и идеи постмодернистских критиков были снабжены обширными сносками, Сокол поставил себе целью доказать, что понятие «научная объективность» – миф. Статья была принята, после чего Сокол, ликуя, раскрыл мистификацию. Редакторы «Социального текста» (без особого смущения) защищали себя, утверждая независимость профессиональных стандартов «культурной теории». Через год вышла книга Алэна Сокола и Жана Брикмона о подобного рода интеллектуальных мистификациях, сначала по-французски, затем по-английски, под названием «Модная бессмыслица: постмодернистские философы и злоупотребление наукой» (Fashionable Nonsense: Postmodern Philosophers’ Abuse of Science. Picador, 1998).[]
  6. См.: http://www.rci.rutgers.edu/~wcd/alscl.htm []
  7. М. Эпштейн, исходяизсобственногоопытадвухкультур, предлагаетстимулирующийанализразличиймеждувосточнымизападнымподходомкэтомувопросу (см.: Epstein M. From Culturology to Trans-culture, Transculture in the Context of Contemporary Critical Theories, Transculture and Society// Berry E. E., Epstein M. N. Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication. N. Y.: St. Martin’s Press, 1999. P.15 – 27, 79 – 90, 102 – 112).[]
  8. Возможно, что объектом этой карикатуры является не столько сам Бахтин, сколько упрощенный «монологизированный» образ Толстого, созданный Бахтиным. В таком случае за всем этим угадывалось бы одобрение бахтинского диалогизма и даже разнузданно-карнавальной стихии. Или же то, что объектом насмешки является поздний Толстой, набожный и нравоучительный. Однако такая интерпретация означала бы, что фигура Толстого в этой серии карикатур несет в себе самостоятельное значение, что на месте Толстого не мог оказаться любой другой «классик», которого деконструктивисты стремятся расчленить, структуралисты анатомировать, Фуко посадить за решетку, а Ролан Барт похоронить. Всего лишь одна карикатура (на тендерную критику) очевидным образом соотносится с толстовским сюжетом (Анна Каренина, бросающаяся под поезд).[]
  9. Ранчин А. Искушение Бахтиным // НЛО. 1993. N 3. Необходимо отметить, однако, что в течение того же года НЛО опубликовало короткие воспоминания Р. М. Миркиной, одной из первых студенток Бахтина, преданной его идеям (Миркина Р. Бахтин, каким я его знала // НЛО. 1993. N 2), » а также серьезную, большой значимости статью С. Бочарова, одного из учеников-последователей Бахтина (Бочаров С. Об одном разговоре и вокруг него // НЛО. 1993. N 2). Статья С. Бочарова, в переводе Стивена Блэкуэла и В. Ляпунова, была опубликована в сокращенном виде по-английски: Conversations with Bakhtin // PMLA. 1994. V. 109. N 5.[]
  10. Ранчин А. Указ. соч. С. 325.[]
  11. Эмерсон К. Чего Бахтин не смог прочесть у Достоевского (Диалог достоевсковедов из двух углов. Михаил Бахтин и Роберт Люис Джексон) // НЛО. 1995. N 11. Эта статья, в оригинале имеющая название «Word and Image in Dostoevsky’s World: Robert Louis Jackson on Readings that Bakhtin Could Not Do», первоначально была опубликована в сборнике: Freedom and Responsibility: A Festschrift for Robert Louis Jackson. Northwestern University Press, 1995.[]
  12. Робель Л. Бахтин и проблема перевода // НЛО. 1995. N 11. Оригинал заглавия в журнале не указан.[]
  13. Мурашов Ю. Восстание голоса против письма // НЛО. 1995. N 16. С. 29.[]
  14. Иванов А. Т. Бахтин, Бахтинистика, Бахтинология // Там же. Я упоминаю Ю. Мурашова и А. Иванова в кратком обзоре российской «Бахтинской индустрии» середины 1990-х (см.: The First Hundred Years of Mikhail Bakhtin. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 66 – 68).

    []

  15. ИвановА. Т.Указ. соч. С. 334.[]
  16. Балабанова Ирина. Белое и joltoie: Седьмая международная Бахтинская конференция // НЛО. 1995. N 15.[]
  17. См. критическийобзорПолаКантора:. Cantor P. M. Stephen Greenblatt’s New Historicist Vision // Academic Questions. 1993. Vol. 6. N 4 (FaU). Кантор суммирует свои наблюдения: Гринблат является специалистом по вопросам анализа власти, но, кажется, у него нет особой «политической программы», в которой он хочет убедить читателя. Он обладает глубокими познаниями в художественной литературе (область, в которой он работал в Университете Беркли, штата Калифорния, а позднее в Гарварде, – Шекспир и европейский Ренессанс), но по мереразвития его карьеры он все чаще и чаще отдает предпочтение не литературному творчеству, а маргинальным текстам и документам, привлекающим его взор (легальным, коммерческим, интимно-личным). В основе его главных статей лежат едва уловимые постструктуралистские предпосылки: литература прежде всего является не столько продуктом авторских интенций, сколько результатом воздействия внешнего контекста. Этот контекст состоит из ценностей, характерных для определенной «сферы деятельности». Установленный порядок социального и частного быта более реален и заслуживает большего внимания, чем политическая, военная и дипломатическая история. Наконец, и это наиболее важно для академической деятельности, с более слабой концепцией историографического метода можно достичь более правдивого изображения прошлого. Детали важнее структуры. Овладение специальностью занимает у студентов меньшее количество времени. Молодые специалисты раньше начинают публиковаться. Им легче быть оригинальными в своих исследованиях. Сторонники «нового историзма» предрасположены к использованию приемов, свойственных рассказчикам, а не ученым, ибо они, эти сторонники, настойчиво утверждают, что Старая История в большой степени псевдонаучна, наивна и идеологически слепа. Менее ограниченные традиционными, линейными, причинно-следственными стандартами исторической аргументации, они предпочитают строить аргумент, основанный на весьма приблизительной аналогии (или соответствии) между несопоставимыми феноменами данной области. Это то, что они называют «сетями сходств» («networks of resemblances»). Выбор соответственного курьеза или аналогии остается за исследователем. Все это, заключает Кантор, стимулирует и волнует обычных литературоведов и историков, для которых «новый историзм представляет собой эгалитаризм современного мира и которые с энтузиазмом начали переписывать культурную историю прошлого» (Р. 25).[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2005

Цитировать

Эмерсон, К. Об одной постсоветской журнальной полемике (Размышления стороннего наблюдателя). Авторизованный перевод с английского К. Бланк / К. Эмерсон // Вопросы литературы. - 2005 - №4. - C. 4-40
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке