№6, 1975/Идеология. Эстетика. Культура

Бегство в зеркало

Заголовок любой публицистической статьи – ее «формула», которую читатель должен «расшифровать». Но в данном случае у читателя при расшифровке могут возникнуть определенные трудности.

Автор отдает себе в этом отчет и поэтому считает нужным приоткрыть «таинственный» смысл заголовка: он подсказан книгой Льюиса Кэрролла «В Зазеркалье». Но этого мало. По идее, нужно добавить к названию статьи подзаголовок, который бы звучал примерно так: «Западная литература в роли эскапистской альтернативы». Но такое пояснение в свою очередь нуждается в расшифровке. И автор просто решил предпослать статье небольшое вступление – своего рода развернутый подзаголовок.

В творческой истории причудливого повествования Кэрролла сохранился любопытный эпизод. Писатель долгое время ломал голову над тем, как переправить свою героиню по ту сторону зеркала – в мифическое государство Зазеркалье. Абстрактное мышление математика явно мешало воображению найти способ путешествия за амальгамированную грань. И тогда Кэрролл решил поэкспериментировать. Первый же опыт принес неожиданную удачу: маленькая Алиса Рейкс, которую писатель подвел к огромному зеркалу в своем кабинете, подсказала ему наикратчайший маршрут: напрямик. И Кэрролл, который даже засмеялся от радости, услышав это простое до гениальности решение, отправил свою героиню через зеркало, ставшее чем-то вроде «паутинки» или «серебристого тумана поутру», в сказку. Из реальности, из мира, где все подчиняется закону здравого смысла, Алиса просто-напросто спрыгивает в вымысел, где царит веселый абсурд и неразбериха.

По жанру своему «В Зазеркалье» относится к так называемой «эскапистской литературе». К разряду «эскапистских» англоязычное литературоведение причисляет «произведения, позволяющие читателю забыть о неприятностях и беспокойствах этой жизни и войти в некую сказочную страну» 1.

Но за последнее время термин «эскапизм» облюбовали публицисты и социологи и, позаимствовав его из академических литературных справочников, ввели в свой обиход. Эскапизм в его современном широком понимании – бегство из повседневной реальности, поиски некоего духовного (а в ряде случаев и физического) заменителя действительности, стремление перенестись в этакий «зазеркальный» оазис, лежащий в стороне от торговых путей технотронной цивилизации. Только это совсем не значит, что эскапизм полностью изъят из литературы и отдан в вечное пользование социологии, политологии и социальной психологии, – «путешествие в зеркало» проходит под знаком литературного вымысла. Показать это – цель статьи.

  1. ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

В «демократизации» эскапизма, как в зеркале (да простит читатель избитое сравнение), отразились весьма существенные тенденции в западной культуре, вызванные сложными социальными процессами. Эти тенденции привлекают внимание многих зарубежных исследователей. Здесь можно сослаться на весьма примечательную работу известного американского литературоведа и переводчика русской литературы Роберта Корригэна «Трансформация авангарда», где рассказывается о некоторых особенностях современного искусства, имеющих самое прямое отношение к сюжету статьи.

«Острейшей проблемой современного мирового искусства» Корригэн считает тенденцию «ломки и изживания различий, которые некогда существовали между искусством и жизнью». Он совсем не одобряет этого явления, сравнивает его даже с гигантской раковой опухолью, но тем не менее признает, что процесс этот, «вероятно, неизбежен» 2. Корригэн ссылается на дадаистов, драматургию Пиранделло, «театр абсурда» и вообще все современное авангардистское искусство, когда говорит о «деэстетизации» художественного творчества. Процесс этот заключается в том, что искусство передало без остатка свои «эстетические соки» действительности, пропитало повседневную жизнь эстетизмом, а само оказалось эстетически обеспложенным. Произошел некий обмен функциями между жизнью и искусством, который вызвал целый ряд самых разнообразных последствий. Прежде всего, считает Корригэн, исчезает разница между субъектом и объектом искусства. Субъект и объект сливаются в едином индивидуальном творческом «я» художника. Иными словами, себя, собственную личность художник представляет в двояком значении субъекта и объекта. Новая ситуация уже начинает сказываться, особенно в живописи. Корригэн цитирует заявление одного художника-авангардиста: «Я стараюсь изучать, каким образом испытываем мы те или иные ситуации, состояния, определенные положения в пространстве. Поэтому я использую свое тело как объект, а не в автобиографическом смысле» 3.

Но это теория, которая на практике может привести к эстетическому экстремизму. И Корригэн приводит неотразимый пример творческого членовредительства: венский художник Рудольф Шварцкоглер по кусочку, дюйм за дюймом отрезал собственную плоть до тех пор, пока не умер от потери крови. Зато после смерти он прославился: фотоаппарат запечатлел эту процедуру художнического самопожертвования и снимки потом красовались на выставке «Документ-5» в городе Касселе (ФРГ) 4.

Разумеется, выбор примеров, какими бы чудовищными они ни были, – частное дело автора. Хотя Корригэн мог бы сослаться на какой-нибудь менее каннибальский случай эстетической «психодрамы», где драматург, исполнитель, а иногда и зритель выступают в одном лице. Тем более что примеров, подтверждающих констатации Корригэна, вполне достаточно. Взять хотя бы совершенно одиозный случай маоистского обращения Сартра. Его эстетическая позиция сыграла здесь не последнюю (хотя, конечно, и не главную) роль.

«Конкретный мир» Сартра, – пишет французский литературовед Жермена Брэ, – это мир, который он сам реконструирует, и «реальное» человеческое существо, которое он описывает, – «конкретная личность» собственного его изобретения. Интерпретация и реальность (у него) поменялись местами…» 5

Именно в этом «конкретном мире» Сартра и следует искать одну из главных причин открытой поддержки им маоистского листка «Дело народа», редактором которого он стал в 1970 году, или его с Симонов де Бовуар совместной демонстрации у проходной завода Рено, где оба они, одетые в хлопчатобумажную пару а ля хунвэйбин, призывали к немедленному революционному действию – уничтожению всех буржуазных институтов.

Вряд ли можно предположить, что «бунт» Сартра зиждется на твердой вере в афоризмы «великого кормчего». Маоизм – скорее всего лишь оправа того «зеркала», той вымышленной, литературной по сути своей ситуации, в которой очутился престарелый писатель. Он живет сейчас в «мире», который сам некогда изобразил в автобиографическом произведении «Слова»: «Книги – это был мир, отраженный в зеркале; они обладали его бесконечной плотностью, многообразием и непредугаданностью» 6 Трагичнее всего, что, стоя за «зеркалом», он убежден, что борется, что режет слух министерских чиновников призывами к низвержению ненавистного ему буржуазного порядка. Но ненависть эта сводится на нет боевой диспозицией Сартра. А он этого не замечает, так как целиком находится во власти ультралевых иллюзий и с присущей ему неистовостью изображает несгибаемого революционного вождя, И на деле мало чем отличается от своих теперешних идейных врагов – французских структуралистов, гораздых совершать семантические революции и строить баррикады из знаков препинания и структурных схем.

К великому сожалению для всех, кому дорого творчество Сартра-писателя, он как бы олицетворяет тезис Корригэна о том, что в период «ломки барьеров» художник «перестает быть человеком, посвященным в «творческую тайну», он превращается в нечто среднее между воспитателем, организатором досуга и общественным деятелем» 7. А искусство становится в свою очередь неким заменителем политического мировоззрения, своего рода социальной альтернативой, Но тут Корригэн испуганно прикрывает рот ладошкой, вспомнив, что он всего-навсего литературовед и не его дело рассуждать о социальных перспективах, и спешит по примеру своих всегда осторожных коллег сослаться на какого-нибудь философа или социолога. Например, на Джона Макхэйла, который предполагает, что «искусство будущего, вероятно, займется не созданием долговечных шедевров, а определением альтернативных культурных стратегий…», а художник будет разрабатывать «новые концепции жизненной ориентации и жизненного стиля» 8.

Итак, художник становится автором социальной альтернативы. Ни больше ни меньше. Именно это имеет в виду Макхэйл, и с этим, скрепя сердце, соглашается Корригэн. Но в таком случае художник выступает в роли бунтаря и тираноборца, потому что, согласно классическому своему определению, альтернатива – это каждая из исключающих друг друга возможностей. Значит, любая социальная альтернатива, созданная западным художником, будет исключать капиталистический уклад.

Но для Макхэйла и его коллег альтернатива альтернативе – рознь. Например, эскапистское Зазеркалье, по их мнению, – альтернатива «великому обществу», Хотя, конечно, люди они неглупые и прекрасно понимают, что эта мифическая страна не более чем фокус с зеркалами.

Но им вполне достаточно того, что фокус пользуется успехом у публики, Ведь не кто иной, как сам Сартр, был одурачен. Мало того, он поспешил одурачить других и увел за «зеркало» тех, кто еще совсем недавно, в 1968 году, казался грозной политической силой. Теперь они отведены в безопасное место и могут сколько их душе угодно кричать: «Даешь мировую революцию!» Такая, с позволения сказать, альтернатива, которая может сосуществовать с «великим обществом» (а по сути дела, служить ему резервацией, местом ссылки), по душе социалстратегам. Иное дело, когда социальная альтернатива выступает в подлинном ее значении. Тогда она опасна. Поэтому политические фокусники идут на хитрость – создают лжеальтернативы. Даже организуют специальные ведомства вроде американской «Комиссии по вопросу о критических альтернативах», Они разрабатывают, анализируют, а заодно и проверяют на социальную опасность сотни альтернативных моделей. Да какие там сотни: от альтернатив буквально рябит в глазах! Нынче они раздаются как золотоносные участки на Клондайке во времена Джека Лондона: кто застолбил, тот и предлагает альтернативу. Достаточно изложить ее в книге, а тем более в бестселлере.

В обзоре «Альтернативные реальности» канадский ученый Вильям Томпсон рассматривает самые причудливые возможности, открывающиеся перед технотронной цивилизацией. Это:

каменный век или первобытные общины дикарей, которые время от времени обнаруживают в джунглях Амазонки, – Клод Леви-Стросс, «Печальные тропики»; шизофрения или какое-либо другое душевное заболевание, – поиски альтернативы проходят под девизом, взятым из книги психиатра Лэнга «Раздвоение личности»: «Пошатнувшийся рассудок шизофреника может быть озарен таким светом, который никогда не проникнет в разум здорового человека»;

черная магия – всемирно известная колдовская «хрестоматия» Жака Бержье «Утро магов» и книга Карлоса Кастанеды «Поучения дона Хуана»;

интеллект животных (дельфинов, в особенности) – Джон Лилли » Разум дельфина»;

и даже поведение и образ мыслей предполагаемых «внеземных существ» – Карл Саган «Интеллектуальная жизнь во вселенной» 9.

Из этого причудливого литературного материала предлагается вымостить дорогу в будущее западной цивилизации. Но весь вопрос, кому предлагается? «Отцам общества», истэблишменту, среднему классу? Они воспримут это как розыгрыш и досадливо отмахнутся от дельфинов и шизофреников, Им альтернативы не нужны, они их не ищут, так как вполне довольны существующим положением вещей. Все эти экзотические «реальности» предназначены для тех, кого во что бы то ни стало стараются запутать в социальном лабиринте, – так называемой «легкомысленной молодежи», той разновидности молодых людей, которая несколько лет назад насмерть перепутала «свободных предпринимателей» своим отказом принять в качестве мзды за политический покой и дрему коммивояжерский набор буржуазных ценностей.

Словосочетание «легкомысленная молодежь» стало до известной степени классическим в западной социологии за последние несколько лет. Оно не просто позаимствовано из лексикона брюзгливых индустриальных обывателей, за ним стоит целая теория, разработанная Теодором Адорно еще в 1950 году в работе «Авторитарная личность» – социально-психологическом исследовании различных типов личности в их взаимоотношениях с «демократическим» или «авторитарным» правлением. Адорно выдвигает версию о так называемом «синдроме легкомыслия», который характерен для «неавторитарной личности». Он противопоставлен «манипуляционному синдрому». Носитель последнего рассматривает окружающих как инструменты для достижения определенной цели, «Манипулятору» свойственна трезвость при оценке обстановки, и при необходимости он может выступить в роли «манипулируемого». Словом, если честолюбивого «манипулятора» должным образом дисциплинировать, он хлопот не доставит. А вот «легкомысленный тип» менее поддается дрессировке.

Прежде всего потому, что совершенно равнодушен к кусочкам сахара под названием «власть», «богатство», «престиж». Но главное даже не это, а его равнодушие к «серьезной жизненной философии». «Легкомысленный» чурается законов здравого смысла. У него сильно развито «воображение, чувство юмора, нередко переходящее в подтрунивание над самим собой», «Легкомысленного» отличает «общественная незрелость», он, по мнению Адорно, является своеобразным «фольклорным элементом в нашей рациональной цивилизации» 10.

Таким образом, Адорно признает, что «легкомысленные» просто-напросто несовместимы с буржуазной цивилизацией. В «мирные» 50-е годы он, естественно, не мог предвидеть, что эта взаимная неприязнь перейдет со временем в ненависть и открытую борьбу, как потом и случилось. И все же рассуждения о «синдроме легкомыслия» оказались в известной степени пророческими. Вот один из многочисленных манифестов йиппи (воинствующей разновидности хиппи), подтверждающий справедливость выводов Адорно: «…Высмеивай профессоров, не слушайся родителей, сожги деньги. Знай: жизнь – сон, и все наши институты – человеческие иллюзии. Они эффективны только потому, что ТЫ принимаешь сон за реальность… Нам нужно поколение причудливых, помешанных, иррациональных, сексуальных, сердитых, неверующих, ребячливых людей… которые заявляют: «К дьяволу ваши цели!» – и которые завлекают молодежь музыкой, выпивкой, наркотиками. Которые не забавляются такими игрушками, как статус, роль, титул, потребительство, и которым, кроме плоти своей, нечего терять…» 11.

«Легкомысленные» показали «отцам общества», на что они способны. Умиротворение их досталось дорогой ценой. Да и можно ли назвать это полным и окончательным умиротворением? Власти понимают, что с помощью репрессий и угроз добились только временной социальной передышки, но никак не больше: проблема «молодежного бунта» все еще стоит достаточно остро. И они меняют тактику: «легкомысленного» уже не пытаются насильно перевоспитать в «манипулятора». Наоборот, все чаще его отличительное качество – воображение противопоставляется рационализму и даже рекомендуется пропагандистской машиной в качестве альтернативного пряника.

Нельзя не оценить хитроумности технотронных Макиавелли, приспособивших для умиротворения самый «синдром легкомыслия». Дескать, у них, «легкомысленных», развито воображение, которое не переносит нашей повседневной индустриальной пищи? Тем лучше: накормим их до отвала экзотикой. А когда они окончательно обалдеют от нее, изолируем от тех, кто строит «великое общество» (пусть не мешают своим нытьем), – уведем в духовную резервацию, в пределах которой они к тому же будут надежно защищены от марксистского влияния. Надо только поэкзотичнее обставить «Великий Исход»»легкомысленных», превратив его в игру, карнавал, театрально-спортивное действо.

Но на деле «исход» оказался палкой о двух концах, частенько поколачивающей самих же «манипуляторов». «Массовая эвакуация» нередко выходит из-под их контроля. И тогда игра оборачивается хулиганской выходкой против строителей «великого общества», карнавал – разнузданной наркотической оргией, а театрально-спортивное действо – истеричной и беспощадной войной всех против всех. И бывает так, что «манипуляторам» даже с помощью отлаженного аппарата подавления: армии и полиции – большого труда стоит справиться с расторможенным «синдромом легкомыслия».

  1. ЗА ЗЕРКАЛОМ

В позапрошлом году в США произошли два события, вписывающиеся скорее в абсурдистскую среду Зазеркалья, чем в «рациональную технотронную цивилизацию»: возникло массовое движение «стрикеров» – участников «голого марафона» – и вышел на экраны фильм «Экзорсист» (в буквальном переводе: «Изгоняющий дьявола»), поставленный режиссером Вильямом Фридкиным по одноименному роману «ужасов и кошмаров» Вильяма Блэтти. Единственное, что на первый взгляд хоть как-то роднит два эти события, – вызванный ими сенсационный общественный резонанс. Особенно «стрикерами».

Эти нудисты эпохи «Второй Индустриальной Революции» уже не довольствуются приходом в кабинет декана или на экзамен au naturel, как это и раньше случалось. Им стали тесны общежития и маленькие бары внутри студенческих городков Они все чаще появляются на улицах и автомагистралях. Например, в мартовское утро 1974 года была устроена транспортная пробка на крупной магистрали США – дороге N 1, потому что по ней в чем мать родила бежало полтысячи студентов Мэрилендского университета12.

А что же блюстители закона, которые еще совсем недавно так ретиво разгоняли студенческие демонстрации протеста? Они, как правило, не вмешиваются. Вид голых бегунов вызывает у них добродушные ухмылки. Журнал «Тайм» отмечает всего несколько случаев, когда «стрикеры» подверглись юридическому преследованию. И уж совсем благожелательно и терпимо настроено университетское начальство. «Мы предпочитаем оставлять их в покое, – говорит неназванное официальное лицо из Северо-Западного университета, – и потом в конце концов сейчас весна» 13. Того же мнения придерживаются многие его коллеги из других университетов и колледжей США.

Терпимость профессуры имеет свои причины: слишком хорошо помнит она студенческие беспорядки и предпочитает поэтому смотреть сквозь пальцы на «юношеские забавы» и проявлять известную гибкость по отношению к молодежи, дабы не повторить ошибок прошлого, слепо следуя положениям морального кодекса, составленного в духе пуританизма и нетерпимости ко всему греховному.

Разумеется, не всех приводят в веселое расположение духа подобные выходки молодежи. Многие негодуют, беснуются, требуют разогнать «веселые общества», а «стрикеров» немедленно одеть в тюремные халаты. Но рациональные администраторы досадливо отмахиваются от рубящих сплеча охранителей: марафон нагишом, заменяющий демонстрацию социального протеста, им, естественно, выгоден. Конечно, во всем этом для истэблишмента много неприятного и вызывающего определенные эксцессы. Дурной пример заразителен: не только молодежь ударилась в спортивный нудизм, но и люди вполне почтенного возраста. Сообщают, например, что некто Вирджил Кливс, шестидесятисемилетний гражданин города Лимы (штат Огайо), расхаживал по городскому парку вместе со своей сорокашестилетней подругой Вандой Грей в стрикеровской униформе. Но это лишь отдельные эпизоды, В целом»стрик» – движение молодежное.

Но чем оно вызвано, каковы его подоплека и истинные цели? – вот что до сих пор не выяснено. Ответы психологов в большинстве случаев сбивчивы и противоречивы, Одни говорят о свойственном молодежи стремлении «привлечь к себе внимание». Другие, в особенности психоаналитики, делают упор на весну и объясняют «стрик» повышенной сексуальной возбудимостью, И только Дороти Хохрайх, преподаватель психологии из Коннектикутского университета, дает ему, пожалуй, самое близкое к истине толкование, называя «формой эскапизма» 14.

«Стрикеры» как бы инсценировали определение эскапизма из «Словаря литературных терминов» Гарри Шоу: «…Желание или тенденция бежать от реальности и искать развлечения или освобождения в фантазии или воображаемой ситуации» 15. Правда, особого воображения для того, чтобы бежать нагишом, не надо. Но будем считать, что «стрик»- эскапизм «низкого пошиба», который сейчас, по мнению Гарри Шоу, сменяет «высокую эскапистскую литературу», постепенно уходящую в забвение. Эта новейшая разновидность эскапизма преподносится массовому потребителю в виде «телевизионных шоу, детективных и таинственных историй, фильмов и радиопередач, которые разряжают тоскливую и полную забот повседневность» 16.

А это значит, что и фильм «Экзорсист» 17 можно отнести к эскапистскому жанру; ведь он именно «разряжает», да еще как, «тоскливую повседневность»! Журнал «Тайм» характеризует зрительскую реакцию на этот фильм как своеобразное, мазохистское по природе своей, наслаждение отвращением, доходящее порой до истерии. Люди буквально вопят от ужаса и омерзения, но тем не менее толпы народа осаждают кинотеатры, «Экзорсистской лихорадкой» называет «Тайм» ажиотаж вокруг фильма18.

Но наибольшую опасность ждут от последствий показа. Оно и понятно: после выхода романа Блэтти двадцать три человека заявили, что одержимы дьяволом19. Некоторые эксперты по оккультизму полагают, что после проката фильма число «одержимых» увеличится. И это похоже на правду. Психиатр Луис Шлам сообщает, например, что два молодых чикагца, «леваки» по убеждению, явились к нему на прием сразу же после сеанса и признались, что были одержимы сатаной, а теперь прозрели и решили уйти из движения20. Странно, однако, что побежали эти ребята все же к доктору, а не к священнику, как это усиленно рекомендуют авторы фильма. Но как бы там ни было, эмоциональное воздействие «Экзорсиста» на зрителей огромно.

А ведь этот фильм и по сюжету и по исполнению – самая заурядная коммерческая лента. Живет в роскошной вашингтонской квартире некая кинозвезда со своей двенадцатилетней дочерью. И вдруг девочка заболевает (смена настроений: от апатии к бешенству и обратно). Сначала красавица мамаша обращается к докторам. Те ничего понять не могут, хотя добросовестно, с помощью всевозможных медицинских аппаратов исследуют девочку. Отчаявшаяся родительница бросается к церкви, к отцам-иезуитам. И те устанавливают: в девочку забрался сам хозяин тьмы собственной персоной. Начинается мучительный процесс изгнания беса. Сцены эти – гвоздь фильма. Ради них идут на «Экзорсиста», хотя большинство зрителей и рецензентов называют их «скотскими» и откровенно физиологическими. Фильм заканчивается, как и большинство «шедевров» подобного рода, благополучно (если не считать гибели одного из святых отцов) – дьявола изгоняют.

Успех этого фильма, исчисляющийся рекордными суммами кассовых сборов, ставит в тупик психологов и социологов. Более-менее он понятен церковникам. Преподобный Артур Рамзей объясняет «экзорсистскую лихорадку» существующей «религиозной тенденцией, жаждой сверхъестественного, интересом к нематериальному» 20. Для ученых мужей это не объяснение – слишком поверхностно. И психиатр из Нью-Йорка Ари Кив полагает, что фильм заставляет людей со всей остротой вспомнить о теневой стороне каждой человеческой личности, Фильм еще раз подтверждает «присутствие зла» в человеке. И привлекает он зрителей именно потому, что «подсознательно» они ощущают в себе присутствие дьявола4.

  1. Sylvan Barnet, Morton Berman, William Burto, A Dictionary of Literary Terms, Lnd. 1964, p. 64.[]
  2. Robert W. Corrigan, The Transformation of the Avant Garde, «Michigan Quarterly Review», winter, 1974. p. 31.[]
  3. Ibidem, p. 39[]
  4. Ibidem.[][]
  5. Germaine Bräe, Camus and Sartre: crisis and commitment, N. Y. 1972, p. 242.[]
  6. Жан-Поль Сартр, Слова, «Прогресс», М. 1966, стр. 48.[]
  7. R. W. Corrigan, op. cit, p. 40.[]
  8. R. W. Corrigan, op. cit, p. 38.[]
  9. William I. Thompson, Alternative Realities, «The N. Y. Times Book Review», February 13, 1972, p. 1.[]
  10. »The Authoritarian Personality», N. Y. 1950, p. 767 – 771, 778 – 781. []
  11. См. «Inquiry», v. XVI, 1973, N 1, p. 7.[]
  12. «Time», March 18, 1974, p. 50.[]
  13. »Time», March 18, 1974, p. 50, []
  14. Ibidem, p. 51.[]
  15. Hairy Show, Dictionary of Literary Terms, N. Y. 1972, p. 142.[]
  16. Harry Show, op. cit, p. 142.[]
  17. В нашей печати уже неоднократно сообщалось об этом фильме. См., например, «Комсомольскую правду» от 19 октября 1974 года.[]
  18. »Time», February 11, 1974, p. 39. []
  19. »Time», January 21, 1974, p. 37. []
  20. «Time», February 11, 1974, p. 39.[][]

Цитировать

Молчанов, В. Бегство в зеркало / В. Молчанов // Вопросы литературы. - 1975 - №6. - C. 125-152
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке