№11, 1985/Жизнь. Искусство. Критика

Автопортрет поколения

В последние годы широкое внимание публики и литературной общественности привлекает так называемая «проза сорокалетних»В полемических статьях В Бондаренко и А Бочарова предпринимается попытка подвести некоторые предварительные итоги как развитию самого явления, так и критическим спорам о нем.

Слышал много возражений: почему «московская школа», почему «проза сорокалетних»? Разве дело в возрасте или в прописке? А если В. Маканин вернется на Урал, Р. Киреев в Крым, А. Проханов на свою родину в Тбилиси и так далее, что останется от всей «московской школы»? Среди признанных ее участников нет почти ни одного коренного москвича. Все вроде бы правильно. Да и по возрасту за пять лет споров о них многие «сорокалетние» приблизились к своему полувековому юбилею.

Но, во-первых, любой термин всегда условен. Не будешь каждый раз объяснять, что имею в виду тех-то и тех-то писателей, которых объединяет то-то и то-то. Когда говорят «деревенская проза» (термин тоже не из самых удачных), ясно, что речь идет не только об изображении деревни в литературе, а об определенном мировоззрении, о достаточно стройной системе философского ощущения человека на земле. «Онтологическая литература» – как сказала бы Г. Белая. По мне, так «деревенская проза» хотя бы понятней. Представьте, что за «сорокалетними» закрепилось бы обозначение «амбивалентная литература»? Все же термин критики создают не для самих себя, доносят его до читателя. И потом, до чего критики не любят читать друг друга, вернее вчитываться, беря из чужих текстов то, что им удобней. В давней моей статье «Столкновения духа с материей» говорилось: «Чтобы не мудрствовать над именем этого направления, назову его условно «московской школой», так как большинство из составляющих его ядро писателей живет в Москве. Читатель может предложить любое другое название…» 1

Не предложили, а десятижды обругали. Когда критик вместо анализа явления начинает долгие дискуссии по поводу обозначения явления, значит, он или боится анализировать явление, или не понимает его. Потому и получила такой резонанс статья И. Дедкова «Когда рассеялся лирический туман», что автор не стал обыгрывать удачный или неудачный термин, а дал свою, пусть и отрицательную, точку зрения на эту прозу.

Принять «сорокалетних», думаю, помешала талантливому критику присущая ему осторожность. Всегда импонирует требовательность И. Дедкова к подбору своих героев. Это, как правило, лучшие наши писатели. В угоду начальству или модному имени критик писать не будет. Но и о молодых, неизвестных не будет. Он не привык рисковать, идти на возможное поражение. Поэтому в свое время он не принял Ивана Африкановича В. Белова, негероического героя реальной деревни, спустя годы он не принял «прозу сорокалетних», с их реальным негероическим городским героем.

В возражениях, предполагающих возможный отъезд писателей из Москвы, таится на самом деле некая разгадка. Случайно ли большинство наших лучших «деревенщиков», живет «во глубине России», в Курске, Вологде, Иркутске, Красноярске, Воронеже, Краснодаре? Может быть, иначе и деревенской прозы не было бы?

Случайно ли В. Личутин и В. Крупин, А. Курчаткин и А. Ким, В. Маканин и Р. Киреев потянулись в Москву? Не будем искать примитивно-житейского объяснения центростремительным силам московского призыва. Дело не в нем.

Дело в Москве. Этот супергород со своей развитой структурой, с гигантскими стройками, с кочевым народом лишь помешал бы «деревенщикам» прочувствовать уходящий день России. Он же помогает понять современника, героя среднего возраста прозаикам «московской школы». Говоря о прозе В. Маканина, его товарищ по перу А. Проханов утверждает: «…Мне особенно интересен тип провинциала, являющегося в Москву, – отражение непрерывного, размытого в веках притока свежих, полнокровных сил с русских окраин в центр. Являлись целыми семьями, родами… Гнездились в столице, создавая в ней свою Россию, свою державу… Поэтому-то в «маканинских» московских квартирах, московских конторах… видна вся Россия. Дышит Урал, волнуется оренбургская степь, зеленеет уссурийская тайга» 2.

На глазах нашего поколения деревенская Россия стала преимущественно городской Россией, русский народ стал в основном городским народом. Понять плюсы и минусы подобного превращения легче в таком супергороде, где все процессы изменения уклада происходят в убыстренном темпе. Москва – стартовая площадка всей России – стала предметом исследований послевоенного поколения писателей. Даже тогда, когда пишут они о Поморье или о Дальнем Востоке, об Урале или о Нечерноземье, в знаменателе остается осознание духовного брожения зарождающейся культуры больших городов. Обвинять «сорокалетних» в бегстве в Москву можно с таким же основанием, как и обвинять в преднамеренном игнорировании столицы знаменитыми нашими «деревенщиками».

«Неореалисты»»московской школы» воспринимают реальность изнутри, они сформированы этой реальностью. Думаю, что и термин «сорокалетние» к ним пришел не случайно: собственное, незаемное мироощущение, зрелость мысли и слова, осознание своего пути пришли ко многим из них на пороге сорокалетия. Потому и через десять лет они остаются «сорокалетними» – по времени вхождения в большую литературу. Есть ранние сорта яблок, есть поздние, но кто скажет, что белый налив вкуснее антоновки и наоборот. Так и в литературе – одни осознают себя творчески зрелыми уже в двадцать лет, другие в сорок. На то свои социальные причины. Нынешняя новая поросль в литературе почти исключительно поздняя. Кроме Валентина Распутина, и назвать из ранних взлетов в поколении некого. Это осеннее поколение. Но никому еще не дано сказать, чья проза выдержит большее испытание временем. Вот потому они и останутся «сорокалетними», что в сорок или около того они поодиночке, но почти одновременно заявили о себе заметными литературными произведениями. Скептически настроенным по отношению к ним критикам пора бы понять, что и через десять, и через двадцать лет это поколение в литературе будут по-прежнему представлять те же Маканин, Крупин, Ким, Курчаткин, Орлов, Киреев, Проханов… Других не будет.

Все-таки «проза сорокалетних» – многоликая проза. Когда на полузабытой уже, но чрезвычайно важной для всего последующего хода событий встрече «Клуба сорокалетних» в Кадашевском переулке у московских книголюбов было впервые заявлено о новом писательском поколении, там же условно названном «сорокалетними», а позже «московской школой», не думал, что те во многом еще декларативные выступления вызовут такой широкий резонанс, а условные термины получат столь широкое распространение.

У меня сохранилось то короткое объявление, где говорилось: «Клуб московских прозаиков приглашает Вас на первую встречу. Она состоится в помещении Общества книголюбов в 18 часов 30 минут 24 ноября 1979 года». Если бы не было ощущения единства поколения, не было уже заметного нового литературного явления, то пиши мы хоть сто объявлений, никого бы з замоскворецкую глубинку не затянуть было. Мало ли ежедневно проводится в Доме литераторов мероприятий, куда писателя на аркане приходится затаскивать. А на встречу в 1-м Кадашевском переулке пришли следующие прозаики; А. Проханов В. Шугаев, Ю. Аракчеев, В. Гусев, А. Ким, В. Алексеев, П. Краснов, О. Попцов, В. Маканин, В. Мирнев, А. Скалон, Ю. Антропов, Г. Баженов, Г. Абрамов, Л. Кокоулин, А. Гангнус, А. Курчаткин, Г. Башкирова. От Московского правления СП СССР присутствовал возглавлявший тогда секцию прозы В. Росляков.

Состоялся, наверное, один из лучших «круглых столов», которые приходилось видеть. Степень искренности выступлений, проблемности, социальной постановки вопросов нельзя было даже предположить. Писатели одного поколения, писатели среднего возраста вели речь о своем месте в обществе, о необходимости большей самоотдачи, о долге перед обществом. Средний возраст – важнейшее звено любого государства. Люди среднего возраста – у рулей комбайнов и истребителей, самосвалов и танков, у пультов управления и у самонаводящихся станков. Средний возраст определяет удачи и неудачи общества, его социальное здоровье. Каковы они – писатели среднего возраста, каковы их герои, – об этом говорили на встрече у книголюбов А. Проханов, А. Курчаткин, А. Скалон, Ю. Антропов, В. Гусев, В. Росляков, В. Шугаев, А. Ким, О. Попцов, В. Маканин, Г. Баженов.

Тоска по единству хоть на миг, но собрала поколение вместе. Уже на второй день приехавший к Анатолию Киму его сверстник из Казахстана прозаик Оралхан Бокеев говорил о важности этого единства. Вскоре состоялись дискуссии (две подряд) в «Литературной газете». Появилась очень нужная, хорошо сдетонировавшая статья И. Дедкова.

…Прошло с той встречи у книголюбов всего пять лет, но уже многие уверены, что движение современного литературного процесса в значительной степени определяют «сорокалетние». Не декларациями, которые были немножко вынужденными, а книгами… «Живая вода» В. Крупина, «Фармазон» В. Личутина, «Белка» А. Кима, «Предтеча» и «Где сходилось небо с холмами» В. Маканина, «Альтист Данилов» В. Орлова, «Рая Шептунова и другие люди» Р. Киреева, «Вечный город» А. Проханова, «Газификация» А. Курчаткина – произведения, говорящие о сегодняшнем дне страны, не затерявшиеся в современном литературном процессе.

Как всегда бывает, почувствовали общность «сорокалетних» тогда, когда они начали расходиться. Может быть, «Клуб сорокалетних» и был моментом единения, после которого, осознав которое, пошли своими дорогами ведущие прозаики этого поколения.

В момент единения сопрягаются и по форме и по духу «Апология» и «Победитель» Р. Киреева, «Гамлет из поселка Уш» А. Курчаткина, «Душа горит» и «Бабушки и дядюшки» В. Личутина, «Спасское-Лутовиново» В. Гусева, «Соловьиное эхо» А. Кима, «Отдушина» В. Маканина, «Свадьба» Г. Баженова, «Сороковой день» и «На днях или раньше» В. Крупина, «Вечный город» А. Проханова. Любопытная бы вышла «Антология сорокалетних» в момент их единства. Никто бы само их единство уже не смог оспорить. Другое дело – приняли бы или нет саму прозу. Впрочем, дело за будущим.

А пока обратимся к самим прозаикам, узнаем, считают ли они, что в общем процессе современной литературы свое важное место заняла проза их поколения.

АнатолийКим:«Одним из важнейших событий нашего века была вторая мировая война. Волны великого взрыва всколыхнули весь мировой океан современного человечества. Было достаточно много участников и жертв этой трагедии. Но есть люди, имеющие к прошедшей войне свое особенное отношение. Это поколение, рожденное во время войны или близко к тому, – назовем его поколением, рожденным войною. Люди, чье человеческое становление (детство) пришлось на военные годы и на все время, связанное с ее лихолетьем. Это – мое поколение. Оно дало свою литературу, представленную такими именами, как Распутин, Крупин, Маканин, Личутин и многие другие».

Руслан Киреев:«Занимает. Наступающее десятилетие как раз этого поколения. Но тем не менее мне не кажется, что это поколение (наше) создаст Большую литературу. И не оттого, что дарованиями бедно, а в силу иных, объективных причин. Тех самых, которые сделали возможным принципиальное отличие литературы этого поколения от литературы поколений предыдущих. То есть процесс, движение налицо, но мы находимся лишь в начале его или в середине. Нынешние двадцатилетние (или тридцатилетние?) – вот кто удивит мир. Мы всего-навсего расчищаем для них дорогу».

Александр Проханов:«Несомненно».

Георгий Баженов:«Не нам судить, важное или не важное, но свое место в общем процессе современной литературы проза нашего поколения заняла. Достаточно перечислить имена: Маканин, Евсеенко, Крупин, Аракчеев, Ким, Личутин, Афанасьев, Курчаткин, Екимов, Русов, Сукачев, Скалон, Киле, Кривоносов, чтобы понять, что без этих прозаиков уже трудно представить себе современный литературный процесс».

ВладимирКрупин:«Время шло и работало на «сорокалетних». Тут надо повиниться в том, что я мало читаю сверстников, но полагаю, что для знания уровня писателя не обязательно читать все выходящее из-под его пера. Не только жизнь, но и творчество полосато. Но симпатии мои в своем поколении неизменны: это Владимир Личутин с его Поморьем, но и прорывами в последнее время в новую тематику и тональность прозы, с его ратоборчеством за русский язык. Это Андрей Скалон, пишущий, к сожалению, очень мало. Это Владимир Маканин с его грустным знанием большого города и иронией в своей прозе, принимаемой некоторыми за издевку. Это своеобразный, ищущий Анатолий Ким, кореец, пишущий на русском. Вообще это особая, подлежащая изучению тема – нерусский человек, пишущий на русском, сохраняющий образность мышления своей нации, вступающий в союз с законами русского языка и подчиняющийся им, иначе пропадает образность. Кроме А. Кима, пример: Тимур Пулатов, Ибрагимбековы, Диас Валеев, Тимур Зульфикаров… Пока еще в общем процессе литературы свое место проза нашего поколения не занимает, но вот-вот займет».

Вацлав Михальский:«Безусловно».

Анатолий Афанасьев:«Если уж этот вопрос задан, то, разумеется, какое-то место проза нашего поколения заняла. Иначе и быть не может – ведь эта проза существует. Вопрос в том – какое место. А это зависит от того, насколько честно, ярко и искренне сумела она отразить боль, надежды и свершения нашего тревожного и счастливого времени. Кстати, для меня «поколение» – понятие не столько возрастное, сколько мироощущенческое».

Вячеслав Шугаев:«Думаю, опрометчиво и неплодотворно рассматривать литературный процесс с возрастной точки зрения. Поколения приходили и уходили, оставались талантливые книги. Их значительно меньше, чем было литературных поколений и смен, если, конечно, заниматься подсчетами».

Святослав Рыбас:«Вопрос о материале и тематике писателей моего поколения. Черпаем из собственного опыта, как и все. Мысль Гегеля о «прозаическом» и «героическом» состоянии мира приложима и к нам.

Вспоминается Горький и Ленин. В свое время Алексей Максимович изложил Владимиру Ильичу замысел одного из будущих романов. Владимир Ильич Ленин ответил, что прекрасная тема, но не вижу, чем вы можете ее завершить, действительность ещене дает такой возможности.

В экономике, промышленности, сельском хозяйстве идет большая перестройка, однако это нормальный процесс. Художнику не так-то просто охватить его полностью. Поэтому можно прогнозировать развитие исторического жанра. Молодые тянутся к истории далекой и близкой».

Анатолий Курчаткин: «Отвечать на этот вопрос утвердительно – значит полагать, что до тебя было в литературе одно пустое, голое поле, а ты пришел и засеял его. Относиться к себе с таким громадным уважением – «никем уже не заменимое важное место» – значит быть как раз пустоцветом и ничего важного из себя не представлять. Да язык отнимается – подумать о себе, что ты занимаешь важное и незаменимое. Откуда это знать. Самому-то. Да сопоставляя себя с писателями, которые, в большей или меньше мере, были твоими учителями: Г. Баклановым, Ю. Бондаревым, Д. Граниным, В. Астафьевым, В. Беловым, Е. Носовым, В. Шукшиным, В. Тендряковым, Ю. Трифоновым… – вот они, видишь, заняли это незаменимое и важное.

Другое дело, что проза нашего поколения, как и проза вообще любого вновь приходящего в литературу поколения, есть отражение опыта жизненного и духовного, есть опыт именно нас, наших сверстников, и он, опыт наш, безусловно нов, потому что мы практически первое послевоенное поколение (пусть и родившееся перед войной, во время войны), воспитывавшееся и мужавшее при мире и внутренней государственной стабильности».

Юрий Аракчеев: «Считаю, что лишь до некоторой степени. К сожалению, большинство моих сверстников увидело свои произведения в печати с очень большим опозданием. Они, эти произведения, таким образом, отражали и отражают не текущую жизнь, а – прошлое…»

Тимур Пулатов: «Давать оценку труда целого поколения было бы слишком опрометчиво. Тем более, что в литературе все решают не поколения и даже не группы «деревенщиков», «городских» или «мифологов», а отдельные писатели».

Радует трезвое и требовательное отношение к себе, как-то оно не согласуется с мнением иных критиков, упрекающих этих писателей за саморекламу, за пустые декларации, не подтвержденные художественным текстом. «Если б была «новая словесность», – пишет Игорь Золотусский, – то был бы и шум вокруг нее. Не помню в литературе случая, чтоб кто-то прямо и откровенно говорил времени правду в глаза, а оно в ответ молчало. Авторы эти пишут и печатаются, их романы и повести появляются в журналах – но где бум? Где синяки и шишки? Где гонения на правду? Нет их» 3. Прошло совсем немного времени после публикации этих упреков критика в «Литературном обозрении», но, думаю, сегодня И. Золотусский не стал бы подписываться под этими словами. И шума, и шишек – всего хватает. Легче понять И. Золотусского, рассуждающего с точки зрения опыта предыдущего поколения, сравнивающего книги «сорокалетних» с вершинными достижениями своих сверстников. Но почему таким снисходительным тоном говорит о них Сергей Чупринин? Почему так лениво молодые критики вчитываются в прозу своих недостаточно именитых сверстников? Читаю у С. Чупринина: «Ведь о чем пекутся сорокалетние прозаики, все чаще совершающие набеги в критику, чтобы «шершавым языком» статьи самим сказать все то, чего критика, по их разумению, либо не поспевает, либо не умеет выговорить? Об известности они пекутся, о славе, что уж тут скрывать… Вот ведь как. Не спаянностью в поколение сильны и интересны нынешние сорокалетние прозаики – что поколение?» 4

Может быть, прав критик. И кроме возраста ничего не сближает прозаиков. Но сам возраст уже диктует свое понимание эпохи. Все приходит и уходит в свое время. Сегодня в нашей литературе, возможно, заканчивается один из важнейших ее этапов. Оценку послевоенной эпохе дают писатели послевоенного поколения. Подводят предварительные итоги. Определяют задачи своего поколения, мечты его и свершения.

«…Постепенно главной мечтой литератора моего типа стала мечта о нормальном человеке – не о среднем, а о нормальном. Если угодно, о том человеке, которого мы на высоком языке трибуны называем гармонически развитой личностью» 5, – пишет критик и прозаик Владимир Гусев в своей исповедальной статье «О себе и о нас», ставя в центр поисков писателей своего поколения мечту о целостности высокой личности. Оценивает послевоенное поколение и Александр Проханов: «Оно казалось теперь изумительным, небывалым для Родины временем мира, когда измученный, сотрясенный народ, израсходовав в великих трудах и невзгодах два поколения, построив, отстояв и снова из руин построив державу, в третьем, в их поколении, получил передышку… Великая, небывало долгая передышка, дарованная историей им, детям, проживающим жизни убитых в сражениях отцов. И они, забывая подчас, чьи жизни они проживают, кинулись жадно: в познания, в развлечения, в творчество, торопясь наговориться, наспориться, налюбиться, напутешествоваться… И все ожидали близкого неизбежного чуда, обещанного через двадцать недолгих лет, как бы не принимая всерьез ни сбитого над Уралом «У-2″, ни кубинский ракетный кризис. Все ждали, торопились: когда же пройдут эти двадцать лет и наступит желанное чудо. Но они миновали, и чудо не наступило» 6.

Может быть, потому еще и названы писатели этого поколения «сорокалетними», что прожили, проработали, возмужали, осознали себя писателями, вырастили детей в сорокалетний мирный период, и потому ощущение времени и пространства, возможно, у них иное, чем у писателей-фронтовиков. Как вывести героя стабильной эпохи из равновесия, как «оконфузить» его? Литература последнего времени, сознательно уйдя от изображения типов, с присущим им выделением одной или нескольких определяющих, стереотипных черт, фиксирует характеры, многообразные и неповторимые. Ищет необобщенного живого человека. «Не литература выдумала стереотип, – пишет В. Макании. – Стереотип был всегда, до литературы – тоже.

И более того: литература отчасти и возникла, чтобы работать с существовавшими уже стереотипами, либо разрушая их, либо создавая новые… Разумеется, метод давно выверен: берут известные, узнаваемые черточки характера, штрихи или более общеизвестные крупноблочные стереотипные оттиски, – и предполагают, как само собой разумеющееся, что читающий… обопрется об известное, знакомое, понятное, а все остальное, быть может, додумает или угадает. Однако живого человека все же на бумаге нет… Возникает ощущение неслышимых голосов или, скажем, огоньков…» 7

Голоса прямо противоположны стереотипам, считает В. Маканин, стереотипы, в отличие от голосов, всегдашни и даже вечны. Более того, именно в наше время, когда общество все более выстраивается из начинающих осознавать себя и свое место личностей, народные типы все более дробятся, отделяются друг от друга, писатели обязаны увидеть это новое состояние. Так осознается сегодня духовное брожение зарождающейся личности, которой уже не хватает эмпирических знаний о жизни, и она жадно хватается за все – за легенды о летающих тарелках, книжки о восточной философии, статьи о филиппинских врачевателях. Пусть одни из этих персонажей приходят в тупик, подобно Баныкину из «Домашнего философа» В. Личутина с его культом еды, но другие рано или поздно находят выход и осуществляются как подлинные люди. Приходят к личной идее нравственного руководства жизнью. И потому рядом с отрицательным Баныкиным приходит положительный крупинский Кирпиков. Разве трудно заметить авторскую позицию в «Домашнем философе» В. Личутина, который явно не на стороне своего героя, показывает его несостоятельность, его люмпенство, поверхностную образованность. Заметна ироническая интонация и в повести В. Маканина «Предтеча». Авторы подсмеиваются над самозванными пророками. В то же время видят положительное начало в самой тяге людей к самообразованию, к духовному идеалу.

Зоркое и трезвое социальное наблюдение за нарождающимися характерами общества наших дней – вот что отличает реалистов «московской школы» от писателей, оперирующих стереотипами предыдущего времени.

Потому и появилась та самая «амбивалентность», вибрация между разными понятиями, что само общество и герои его сегодня часто оказываются «между» – между традиционным укладом жизни и современным, между верой и безверием, между личностью и обезличиванием. «Это «между» такая нагрузка на нервы, то градус повышается до возбуждения, то потом резко падает», – пишет Т. Пулатов.

Чем же проверять этих новых героев, как не отношениями с близкими, поступками, совершаемыми ими в повседневной жизни, то есть в быту. Частный человек и заметен более в частной жизни, в «сконфуженной» ситуации. Мирный сорокалетний промежуток (хоть бы он оказался вечным) образовал тонкий защитный слой успокоенности. В городе ли, в деревне ли – при малости желаний иных героев малая же и отдача собственных сил. Нет иной раз ощущения значительности ни в себе, ни в поставленных задачах. Герой сегодня часто сознательно погружается в обыденность, отворачивается, насколько это возможно, от задач глобального порядка. Размененные идеалы, вся мелочь жизни, претендующая на саму жизнь, – быть может, прав Игорь Дедков, почувствовавший «общность в зрении, интересах, пристрастиях» сорокалетних реалистов, но отказавший им в праве на проникновение в то главное, чем сегодня жив человек и народ? Все бы так, но не забудем об одном: прозаики обратились к обыкновенному человеку. Ищут высокое чудо земное не в героях, не в мифах и богах, а в обычном человеке, в обычное время, в обычной мирной жизни. Они – жизнеписатели, анализирующие новое состояние общества. Хватит ли у них времени после анализа на обобщение его – книги покажут. В крайнем случае окажется прав Р. Киреев – они расчистят почву для других.

Продолжим нашу серию «автопортретов», спросим у прозаиков, чувствуют ли они общность свою и в чем эта общность заключается.

Юрий Аракчеев: «Чувствую некоторую общность, но еще больше – тягу к общности близких мне по духу писателей-сверстников. Мешает этой общности опять же разное по времени появление произведений, написанных в одно и то же время…

Нас несомненно сближает ответственность перед своим сложным и в какой-то мере критическим временем. Мы живем на переломе эпох, и это не может не вызвать чувства единства судьбы».

Анатолий Курчаткин: «Мой учитель в Литературном институте Борис Бедный любил говорить: «Прочитаешь хорошую вещь более старшего писателя – порадуешься, прочитаешь хорошую вещь более молодого – опять же порадуешься. А прочитаешь что-то настоящее и большое твоего сверстника – и станет тебе муторно: а ты вот такого не написал». Очень точно, по-моему. И возникает это чувство именно из-за внутренней, порою, конечно, многими не осознаваемой, связи между писателями одного поколения. Ведь опыт-то примерно один. У кого более богат житейски, у кого духовно, но при разнице этой – все равно один. И потому не чувствовать некоей общности с писателями своего поколения – просто-напросто невозможно!

Из общности возрастов вытекает в немалой степени и понимание времени. Если, конечно, оно не отличается глубокими противоречиями. А в смысле отношения к литературе – всегда в каждом поколении есть свой процент романтиков и циников, трудяг и нахлебников, борцов и любителей тихого угла. Что касается общности с точки зрения героя и поэтики, то, слава богу, подобной общности не чувствую; если бы она вдруг так уж резко обнаружилась, печатай тогда кого-нибудь одного, Проханова, скажем, или Кима, а остальных – заведовать клубами на селе».

  1. »Литературная газета», 5 ноября 1980 года. []
  2. А. Проханов, Кристаллография Маканяна. – «Литературная Россия», 27 июля 1979 года.[]
  3. Игорь Золотусский, Оглянись с любовью, – «Литературное обозрение», 1980, N 12, с. 31.[]
  4. С. Чупринин, Каждому – свое! – «Литературная учеба», 1981, N 1, с. 115 – 116.[]
  5. »Литературная газета», 11 апреля 1984 года. []
  6. А. Проханов. Горящие сады, М, 1984, с. 563 – 564.[]
  7. В. Маканин, Голоса, М., с. 307, 308, 309.[]

Цитировать

Бондаренко, В. Автопортрет поколения / В. Бондаренко // Вопросы литературы. - 1985 - №11. - C. 79-114
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке