Актуализация пушкинского мифа в песенном стихотворении Александра Галича «Опыт ностальгии»

Исследование выполнено в Нижегородском государственном лингвистическом университете имени Н. А. Добролюбова при поддержке Российского научного фонда, грант № 25-28-01320 «Пушкинский миф в творчестве классиков бардовской поэзии (Окуджава, Высоцкий, Галич)» 

Ностальгическая лирика появилась у Галича не после изгнания, а в период растянувшегося на полтора года «мучительного уезжания» [Орлова 1993: 345], когда под давлением государства постепенно разрушалась позиция, сформулированная в «Песне Исхода» (1971):

Уезжаете? Уезжайте!
Улетайте — и дай вам Бог!
……………………
Уезжайте! А я останусь.
Я на этой земле останусь.
Кто-то ж должен, презрев усталость,
Наших мертвых стеречь покой!¹

В ноябре 1972-го Галич признавался другу: «Год тому назад писал «Песню Исхода», искренне верил, что останусь. А теперь решил уезжать… Все очень трудно <…> Не перенесу новых вызовов в прокуратуру» [Орлова 1993: 345]. Сам характер пред­отъездных унижений вынуждал заново (как это происходит в «Песне об Отчем Доме», 1973) вдумываться в существо связи поэта с родиной:

Как же странно мне было, мой Отчий Дом,
Когда Некто с пустым лицом
Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том
Я не сыном был, а жильцом.

Галич «готовил себя к эмиграции особым образом — вероятно, как никто из его товарищей по судьбе» [Смит 2002: 315]. Он хотел избежать болезни, постигшей эмигрантов первой волны, и (согласно позднему автокомментарию) «решил «отностальгироваться» в Москве»: «Еще сидя у себя дома, в своей квартире, я написал целый ряд песен, посвященных этой теме, чтобы… вот здесь уже… этой темой не заниматься…» [Галич 1990: 15]. Такое предвосхищение ностальгии отнюдь не облегчало душевного состояния поэта, поскольку было сопряжено с неизбежным в пограничной ситуации обострением творческой рефлексии, с необходимостью испытать «на излом» собственную художественную идеологию; ее мировоззренческие основания исследователь определяет как «жертвоцентричность» [Новиков 2007: 106–107].

Идея устремленности поэта к трагической вершине своей судьбы получила самое наглядное выражение в образе Александра Полежаева — героя «Гусарской песни» (1965?):

Тезка мой и зависть тайная,
Сердце горем горячи!
Зависть тайная — летальная,
Как сказали бы врачи².

«Гусарская песня» входит в цикл «Александрийские песни», где все герои — Полежаев, Блок, Вертинский — через «память имени» соотнесены с Александром Пушкиным, «личность которого стала в русской культуре знаком поэта вообще» [Малкина, Доманский 2001: 130]. Выступая сотворцом биографических мифов трех нареченных Александрами поэтов, поверяя их пушкинским инвариантом, Галич включал в авторитетный контекст и самого себя [Малкина, Доманский 2001: 137]. Миф Галича об «александрийском» родстве может быть описан как «исходная сюжетная модель, получившая в сознании автора онтологический статус, рассматриваемая им как схема собственной судьбы и постоянно соотносимая со всеми событиями его жизни, а также получающая многообразные трансформации в его художественном творчестве» [Магомедова 1998: 7].

Установление символического родства с поэтом поэтов — самый ответственный, потенциально самый рискованный из всех возможных путей актуализации пушкинского мифа. Недаром в «Александрийских песнях» прямая аллюзия к судьбе Пушкина (через мотив дуэли [Малкина, Доманский 2001: 133–134]) возникает однократно, причем лирический субъект сразу же восстанавливает иерархию, отводя себе место рядом с тезкой Полежаевым, поэтом скромного дарования.

В течение всей жизни Галич был проводником культа Пушкина — ценности, особенно тесно сплачивавшей круг инакомыслящих советской эпохи. Но в ряде случаев за диалогом с публикой, который ведется на языке характерных для литературной пушкинианы мифологем, скрывается неканоническое развитие «внутренней» пушкинской темы, одинокое проживание некой драмы.

Высказывание «открытого» типа представлено автобиографической повестью «Генеральная репетиция» (1973), где система «пушкинианских» мотивов служит обоснованию укорененности героя-повествователя в русской культуре. Галич упоминает, что родился в лицейский день — 19 октября (реальная дата была перенесена им на сутки), рассказывает о детстве, проведенном в московском доме Веневитинова в Кривоколенном переулке, об увиденном там литературно-театральном празднике в честь столетия чтения Пушкиным «Бориса Годунова». Передавая состояние восьмилетнего мальчика воскресным вечером 24 октября (12-го по старому стилю) 1926 года, автор повести соединил яркие образы памяти с ретроспективной оценкой события как инициации: «Дом ожидал чуда — и все это понимали, а я, как мне казалось, понимал с особенной страстной отчетливостью» [Галич 1974: 65].

Избрание псевдонима также можно отнести к творческим жестам, вовлекающим публику в любимый обеими сторонами «пушкинианский» диалог. Хотя литературное имя Александр Галич было придумано еще в 1940-е годы, его мифологизирующий потенциал раскрылся на стадии превращения драматурга в барда. Позднесоветское поколение, нашедшее в «благородной старине» альтернативу современности [Александрова 2021: 32–59], радовалось поводу вспомнить, как приветствовала лицейского преподавателя словесности «доброжелательная муза Пушкина» [Рубинштейн 1975: 165]: «Мой добрый Галич, vale!» Аудитория барда довершала обобщение рисунка его судьбы: «Избранное имя бывает иногда истинней природного. Родина поэта Галича — русская культура. Эту Родину нельзя покинуть, и она не оставит поэта. Из этого родового гнезда, по счастью, невозможно выпасть» [Рубинштейн 1975: 165].

Подобные смыслы закономерно выдвигались на первый план сначала в эмигрантской и западной литературной критике, затем в постсоветском литературоведении. Имплицитный пласт «пушкинианства» Галича еще предстоит исследовать. Наилучшие возможности для решения этой задачи дает пред­отъездная лирика — лирика самоотчета.

В «Опыте ностальгии» имя Пушкина звучит сразу после программной формулы заглавия, в первом эпиграфе.

«Среди крупных бардов Галич — единственный, для кого эпиграф имел принципиальное значение» [Кулагин 2018: 145]. Процитированный тезис можно распространить на весь заголовочный комплекс, во многих случаях дополняемый авторскими вступлениями: в кругу поющих поэтов Галич выделялся пристрастием к многосоставным конструкциям, организующим восприятие текста [Свиридов 2001: 99–128]. Тем самым непричастный к искусству, не допущенный в храм стремился возвысить «беззаконный» жанр, вписав его в классическую литературную традицию [Кулагин 2018: 151–152]. Свою любовь к эпиграфам поэт мог слегка гиперболизировать, обещая «сочинения, в которых будет по три и даже по четыре эпиграфа» [Галич 1999: 240]. В реальности «Опыт ностальгии» — единственное стихотворение Галича, которое предварено сразу тремя эпиграфами.

Из воспоминаний Константина Данзаса выбран эпизод, обладающий потенциалом новеллистической завершенности, с финальным пуантом:

…Когда переезжали через Неву, Пушкин шутливо спросил:
— Уж не в крепость ли ты меня везешь?
— Нет, — ответил Данзас, — просто через крепость на Черную речку самая близкая дорога!
Записано В. А. Жуковским со слов секунданта Пушкина — Данзаса.

Ближайший контекст образуют цитаты из Пастернака (трехстишие) и Ахматовой (двустишие). Порядок расположения эпиграфов подчиняет строки поэтов мемуарной новелле, придает им характер «ответных» реплик.

Один стих финальной строфы пастернаковской «Зимней ночи» процитирован Галичем неточно. «Мело весь месяц в феврале, / И то и дело / Свеча горела на столе, / Свеча горела» превращается в

…То было в прошлом феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе…

Эта версия сохранилась в сборнике «Когда я вернусь» (издательство «Посев», 1977), подготовленном к публикации с участием автора. Объясняется ли трансформация пастернаковского текста ошибкой памяти, действовал ли Галич сознательно — в любом случае логика его ассоциаций понятна. Путешествие на Черную речку приближено к настоящему (авторскому) времени: февральское (по новому стилю) событие дуэли было в прошлом феврале. Непосредственным поводом для «компрессии» времен могло стать памятное Галичу календарное совпадение: на 10 февраля, день гибели Пушкина, пришелся день рождения Пастернака.

В выборе третьего по счету эпиграфа Галич следует тому же принципу парадоксальных сопряжений.

1. Стихи Галича, а также ряд устных монологов поэта цитируются по наиболее авторитетному в текстологическом отношении изданию: [Галич 1999].[↩]
2. Здесь и далее курсив наш. — М. А.[↩]