Мерефа — Фата Моргана. Об одном стихотворении Владимира Строчкова

Ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал…

В.Строчков

«Строчков любил причислять себя к постмодернизму, — говорит поэт и критик А. Алехин. — Пожалуй, он и был одним из буквально двух-трех истинных поэтов, порожденных этим расплывчатым и странным эстетическим направлением. Ну да, большим поэтом. Вечно заводившим ироничный разговор, который вдруг обращался в смертельно серьезный» [Алехин 2023].

Принимая во внимание такую оценку одним поэтом другого, поспешим целиком дать стихотворный текст, о каком пойдет речь, чтобы у читающего, следующего нашему разбору по ходу, параллельно возникали собственные сопоставления и синкризы. И постепенно представим некоторые соображения и размышления, которые ни в какое сравнение не идут с их источником.

На участке под Харьковом поезд стоял полчаса,
пропустив свору встречных: чинили пути на участке.
В заднем тамбуре выбито было стекло. Небеса
источали тепло. Паутина плыла. Безучастно

снизошел по тропинке к путям никакой человек.
Был он в меру поддат и одет, как бубновая трефа.
Стал как раз подо мной, огорченно поскреб в голове;
я спросил: — Что за место? — И он мне ответил: — Мерефа, —

и спросил без особой надежды: — А… дверь?.. Заперта?
— Заперта. — Под вагоном?.. — Рискованно. Что, если тронет?
— Охохо! — и пошел вдоль путей в направленье хвоста,
прикрывая от солнца глаза козырьком из ладони.

Я зажмурил глаза. Паутина коснулась лица.
Истекали теплом небеса. Было тихо до жути.
Истекали минуты, текли и текли без конца.
Я почувствовал: сердце толкалось в оконные прутья.

Я почувствовал: время — во мне; нет его вне меня.
Вне меня — неподвижность, тепло, тишина, паутина,
неизменная, полная вечность на все времена,
бесконечная сеть, золотая слепая путина.

Поезд тронулся, словно летучий голландец, а я
ничего не заметил: внутри золотого органа
плыл, зажмурив глаза, и за ве́ками, вечность тая,
все мерещилась мне та мерефа, та фата моргана.

Ни тогда, ни теперь обернуться, вернуться назад
я уже не смогу: есть бумага, перо и чернила;
нет того языка, на котором возможно сказать,
у Мерефы, под Харьковом, в тамбуре — что это было?
1996

Здесь вполне будет уместна краткая справка об авторе.

Владимир Яковлевич Строчков (1946–2023) — русский поэт, родившийся в Москве и окончивший Институт стали и сплавов, автор более десятка поэтических книг, переводившихся на иностранные языки: французский, венгерский, немецкий, английский, пишущий в стиле «полисемантика». Стипендиат Фонда памяти Бродского (2000), шорт-листер премии Андрея Белого (2006).

Вернемся к строчковскому тексту. Нетрудно заметить, в этом стихотворении некоторые строки — повествовательные предложения — развернуты в отдельный законченный рассказ: «На участке под Харьковом поезд стоял полчаса», «В заднем тамбуре выбито было стекло», «Поезд тронулся, словно летучий голландец»…

Зачин из повествовательных предложений интонационно дает читающему понятную, цельную картину узловой станции под ремонтом путей — статичную картину, которая осложняется метафорой «свора встречных». В классическую форму стиха включен скрытый лирический и, возможно, гражданский сюжет, как рама в проем еще не застекленного окна. Вглядевшись в строчковские строки как бы в ламповом приближении, увидишь, что в них без лишнего пафоса рассказана чуть ли не эпическая история. Однако какой пафос, если Строчков преподносит мир как есть? По точному замечанию поэта О. Андреевой, «главная функция его строк не познавательная, а — энергетическая. Непосредственно хочется жить после этих стихов. С открытыми глазами, видя все как есть — и тем не менее. А это даже важнее, чем их гражданственность…» [Андреева 2019].

В одной строфе — первой — даны две скорости происходящего: