«Лирики» наносят ответный удар. Гуманитарная и естественнонаучная картины мира в рассказах В. Шукшина «Воскресная тоска» и «Упорный»

«Все в Москве пропитано стихами, / Рифмами проколото насквозь», — писала А. Ахматова в феврале 1963 года. В этом утверждении не было никакого преувеличения. Поэтический бум конца 1950-х — начала 1960-х годов привел к тому, что поэзия выплеснулась на стадионы.

Как ни парадоксально, на фоне столь явного успеха поэты вдруг почувствовали себя «в загоне». Так обозначил ситуацию Б. Слуцкий в нашумевшем стихотворении «Физики и лирики», впервые опубликованном в «Литературной газете» в октябре 1959 года:

Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в сухом расчете,
Дело в мировом законе.
Значит, что-то не раскрыли
Мы, что следовало нам бы!
Значит, слабенькие крылья —
Наши сладенькие ямбы,
И в пегасовом полете
Не взлетают наши кони…
То-то физики в почете,
То-то лирики в загоне.
Это самоочевидно.
Спорить просто бесполезно.
Так что даже не обидно.
А скорее, интересно
Наблюдать, как, словно пена,
Опадают наши рифмы
И величие степенно
Отступает в логарифмы.

С этим стихотворением часто связывают начало знаменитой полемики «физиков» и «лириков»¹, но открыл ее, пожалуй, все же не Слуцкий, а И. Эренбург статьей «Ответ на одно письмо» [Эренбург 1959]. Поводом для размышлений писателя стало письмо некой студентки о том, как она «порвала с любимым человеком, Юрием, хорошим инженером, но современным вариантом «человека в футляре» <…> Все попытки студентки почитать ему стихи Блока или повести его в Эрмитаж кончались неудачей: «Нужно быть людьми атомного века»» [Эренбург 1990: 365–366].

Месяц спустя, в октябре 1959 года, «Комсомольская правда» напечатала очень резкую отповедь Эренбургу, написанную инженером И. Полетаевым: «Мы живем творчеством разума, а не чувства, поэзией идей, теорией экспериментов, строительства. Это наша эпоха. Она требует всего человека без остатка, и некогда нам восклицать: ах, Бах! ах, Блок! <…> Хотим мы этого или нет, они стали досугом, развлечением, а не жизнью» [Полетаев 1959].

Шукшин, как раз в эти годы только-только вступающий в большую литературу, разумеется, не мог пройти мимо разгоревшейся полемики. Откликом на нее стал один из самых ранних его рассказов — «Приглашение на два лица» («Воскресная тоска»). Рассказ был написан до декабря 1960 года «и изначально предназначался к публикации в журнале «Знамя»» [Скубач 2014: 348]. Однако напечатать его Шукшину удалось только в 1962 году и, что примечательно, в газете «Комсомольская правда», где только что отгремела полемика «физиков» и «лириков». В следующем 1963 году значительно переработанный текст под названием «Воскресная тоска» войдет в первый сборник Шукшина «Сельские жители».

На связь шукшинского рассказа с «придурковатой» (по определению Полетаева) полемикой в шукшиноведении уже указывалось: «Основная сюжетная коллизия воспроизводит популярные среди молодежи 1960-х дебаты между «физиками» (Серега) и «лириками» (писатель) о приоритетах науки и, в целом, рационализма и прагматического отношения к жизни в век космических достижений над искусством, литературой и всякого рода «романтизмом»» [Козлова 2011: 70]. С этим тезисом нельзя не согласиться, необходимо только учитывать, что за несколько месяцев, отделяющих «Приглашение на два лица» от «Воскресной тоски», позиция Шукшина радикально меняется.

Конфликт между героями «Приглашения…» как будто непримирим. Рассказчику «кажется, что он ненавидит Серегу». Позиция инженера Сереги по отношению к «лирикам» еще более враждебна: «…он издевается над писанием» начинающего автора, смотрит на него «злыми, веселыми глазами» и, пусть в шутку, но готов даже жестоко казнить незадачливых поэтов: «Я бы за эти песенки, между прочим, четвертовал». Нескрываемая неприязнь к сочинителям прорывается также в сначала ничем не спровоцированном оскорблении соседа по общежитию: «Щелкопер!»

Словечко это обязано своей популярностью Н. Гоголю. В последней сцене комедии «Ревизор» Городничий сокрушается: «…мало того, что пойдешь в посмешище — найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит <…> и будут все скалить зубы и бить в ладоши» (V, 1). Обзывая приятеля «щелкопером», Серега словно предчувствует, что и его самого, как когда-то гоголевского Городничего, вот-вот «в комедию вставят». Субъективно замысел рассказчика-писателя искренний и трогательный: «Напишу-ка я рассказ про Серегу и про Лену, про двух хороших людей, про их чистую любовь». Однако объективно навязанная Сереге в придуманном мире роль робкого влюбленного делает его нелепо комичным.

Симптоматично, что, когда между реальностью и воображением обнаруживается несовпадение, шукшинский герой готов повторить жест еще одного персонажа из комедии «Ревизор»: «Мне хочется кричать на него, хочется трахнуть стулом об пол». У Гоголя Городничий не одобряет поведения учителя по исторической части, который «объясняет с таким жаром, что не помнит себя»: «Сбежал с кафедры и, что силы есть, хвать стулом об пол. Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» (I, 1). В таком контексте прозвище «щелкопер» уже не выглядит немотивированным.

Вопреки всему этому, конфликт, благодаря решительности «лирика», в итоге снимается.

1. Об этой полемике подробнее см.: [Богданов 2011].[↩]