А. Д. А л е х и н. Цель поэзии: Статьи, рецензии, заметки, выступления. М.: Время, 2024. 338 с.

«Цель поэзии» — собрание литературно-критических публикаций А. Алехина, посвященных русской поэзии 1980–2010-х.

Перед нами — особое мнение. Для будущей истории литературы оно важно тем, что это мнение не рядового читателя или человека пусть из поэтического цеха, но не занимающегося аналитикой, и даже не мнение литературного критика или филолога, пишущего о русской поэзии рубежа тысячелетий. В первую очередь это мнение главного редактора «Ариона». Журнал просуществовал 25 лет, был единственным профессиональным поэтическим изданием в России, а затем еще какой-то срок оставался одним из ведущих. Все другие поэтические журналы возникли либо как оппозиция «Ариону» («Воздух», 2006), либо как его дополнение («Prosōdia», 2014), либо замысливались как продолжатели его дела («Пироскаф», 2023). Редакторы этих изданий в свое время печатались в «Арионе» как поэты или критики. Фактически именно «Арион» до недавнего времени структурировал пространство поэтической периодики [Скворцов 2019].

Автор книги — один из наиболее информированных людей в нашей стране, знающий реальную ситуацию с современной поэзией во всей ее сложности и детализированности — от проблем начинающих стихотворцев до особенностей книжно-издательского рынка. Уже хотя бы поэтому к его оценкам стоит прислушаться.

Пятнадцать статей, девятнадцать рецензий, заметок, выступлений и три интервью, собранные воедино, за вычетом некоторых частностей выглядят на удивление цельным текстом. Сквозное чтение книги позволяет прийти к выводу, что перед нами не столько демонстрация идейной эволюции литератора-индивидуалиста, сколько трансляция ясной системы взглядов и раскрытие эстетической позиции идеолога, чувствующего ответственность за нашу современную поэзию как таковую.

Фундаментальное свойство этой позиции — иерархическое представление об искусстве вообще и о поэзии в особенности, идея о демократизме старта и аристократизме финиша. В итоговой статье «Отчего рыбы разучились летать. Заметки редактора», вышедшей незадолго до закрытия журнала, Алехин отмечал:

За четверть века «Арион» напечатал стихи около тысячи авторов <…> Однако это не значит, что у нас есть тысяча поэтов.

Думаю, действующих поэтов «первого ряда» — не гениев, которые единичны во все времена, да и статус их еще предстоит заверить будущему, а просто пишущих из года в год первоклассные стихи, лучшие из которых ощутимо раздвигают границы поэтического слова, — не больше дюжины <…>

Еще два-три, ну три с половиной десятка просто хороших, настоящих, профессиональных поэтов <…>

И эти полсотни — все. Что совсем немало.

Кто же остальные без малого тыща, а если добавить сюда публикации в других взыскательных «толстяках», то и как бы не полторы-две? <…> это неистребимая, но и необходимая армия стихотворцев <…> И все они пишут и пишут, читают со сцены, выпускают самодельные книжечки и заполняют своими творениями безразмерную Сеть (с. 170–171).

Критические оценки здесь подаются Алехиным со сдержанной иронией. Он не беспокоится о произведенном впечатлении, не желает понравиться всем и не выказывает нервозности от наличия оппонентов, при этом отдавая себе отчет в том, что литературная критика есть одна из форм интеллектуальной власти.

Общий круг обсуждаемых в книге вопросов касается наиболее характерных проблем современной литературной культуры. Как выясняется, Алехин был одним из первых, кто стал писать об этом применительно именно к поэзии: о подмене искусства внеэстетическими задачами; письме клишированном, инерционном, имитационном и безответственном; зрелости/инфантильности; экспертности и ее утрате; «мужской»/»женской» поэзии и др.

В статьях много мини-разборов конкретных стихов, причем пул импонирующих Алехину поэтов устойчив. В книге нет именного указателя, но эмпирически становится ясно, что список часто упоминающихся в ней имен не столь велик — это вновь косвенно свидетельствует о твердости читательских вкусов автора.

По понятным причинам некоторые статьи посвящены преимущественно темам поэтической техники, а одна — свободному стиху. Любопытно, что Алехин-поэт, сам давно перешедший на верлибр, не желает его абсолютизировать. Рекомендуя начинающим проходить школу регулярного стиха, он констатирует: «За столетие, если говорить не об отдельных вещах, а о состоявшихся поэтиках, в его (верлибра. — А. С.) биографии лишь считанные взлеты» (с. 167).

Отдельный животрепещущий вопрос, неоднократно поднимаемый в «Цели поэзии», — разграничение функций филологии и критики. При всем декларируемом уважении к науке Алехин относится к возможностям и способностям академических филологов адекватно оценивать текущую изящную словесность с изрядной долей скепсиса. К ним даже предъявляется значительно больше претензий, чем к неподготовленной публике: обширные знания не равны ни уму, ни чувству, ни вкусу; образованный, амбициозный и вооруженный специальным аппаратом, но лишенный художественного чутья филолог может нанести истории литературы серьезный вред, надолго заморочив голову читателям нежизнеспособной схоластикой:

Журнал «НЛО», например, этим развлекается. Берут несуществующий <…> как художественное явление <…> текст и потом его долго вертят со всех сторон и объясняют: «А вот тут смотрите, как оно ловко устроено…» <…> Мне, читателю, дела до этого нет! Мне важно, что из этого получилось. Возникло ли во мне после чтения новое ощущение, новый взгляд на мир — сместилось ли чуток мое восприятие окружающего и самого себя (с. 311).

Разъясняя столь радикальную позицию, Алехин специально оговаривает: «Филология — замечательная наука <…> Как самостоятельная дисциплина, для которой литература — объект, материал, она делает массу важных открытий в области языка, психологии, порождает даже и философские идеи. Беда начинается, когда она берется объяснять то, чего не может, — саму поэзию. Потому что наука не может объяснить искусства. Тем паче — его оценивать» (с. 312).

Подобный подход можно было бы деликатно назвать феноменологическим, но по сути Алехин отказывает не столько конкретным исследователям, лишенным эстетических рецепторов, сколько филологии вообще в способности выносить фундированное решение о художественной ценности поэзии. Так, показательно его ироническое отношение к идее экспериментальных переводов «с русского на русский» М. Гаспарова, публиковавшихся в том числе и в «Арионе» (c. 163–164).

Можно соглашаться или не соглашаться с такой точкой зрения, но в восприятии главного редактора «Ариона» оценка эстетическая есть результат интуитивного личностного высказывания, не верифицируемого в принципе. И потому литературный критик, действующий здесь и сейчас на свой страх и риск, в его глазах фигура более важная, нежели ученый, ретроспективно разбирающийся в том, что отобрано не им самим и уже отложилось в культуре. В то же время по конкретным поводам Алехин полемизирует и с арионовскими критиками, делом опровергая стереотипное мнение недоброжелателей об идейной монолитности журнала (с. 110–111, 113, 148). Впрочем, это всегда спор об «оттенках», а не о «цветах».

Многие проблемы, поднимаемые автором «Цели поэзии» уже пару десятилетий назад, отнюдь не утратили актуальности. Зато устарели некоторые приводимые в книге фактические данные. В настоящее время по суммарным статистическим показателям к стихосложению в России обращается порядка миллиона авторов. И речь идет лишь о тех, кто публикует свои тексты на бумажных носителях или в Сети, — общее число пишущих едва ли поддается учету. В частности, только на известном сайте «Стихи.ру» по состоянию на 17.02.2025 зарегистрированы 925 662 автора и 63 863 015 стихотворений.

Современная ситуация внутри литературной культуры обрела специфический драматизм: пишущих во много раз больше, чем читающих — и тем более понимающих — поэзию (с. 84–98). Налицо результат восстания масс [Ортега-и-Гассет 1991] и утраты экспертности: массы выучились писать и… начали увлеченно читать самих себя, не нуждаясь в так называемой высокой, элитарной изящной словесности, то есть в той, которая единственно и сохраняет, длит и развивает культурную память.

Профессионал же в поэзии вовсе не обязательно тот, кто регулярно пишет стихи и даже обеспечивает ими свое материальное существование. Он может писать крайне мало, подолгу ничего не публиковать, но знает о существовании контекста, понимает и чувствует, в какую систему культурных связей встраивается, с кем вступает в диалог, кому начинает оппонировать, кто ему близок / не близок в эстетическом смысле.

Алехин дальновидно подчеркивает, что опасность для куль­туры состоит не только в засилии графоманов и диле­тантов. Не меньшую проблему представляют незрелые и не желающие / не могущие развиваться таланты (с. 116–127). Стихи не лгут: они всегда «высвечивают» своего автора. Драматург способен скрыться за персонажами, писатель за сюжетом, темой или стилем, лирик же практически не в состоянии спрятать ни достоинства, ни недостатки. Психологическая инфантильность, ставшая бичом совре­менной культуры, еще в конце прошлого века поразила и заметную часть поэзии. А верный симптом культурной ин­фантилизации — отвержение самой идеи иерархии. Но «культура в принципе не демократична, а, напротив, иерархична» (с. 91). Для ревнителей либерального подхода к массовому производству стиховой продукции («все имеют право на высказывание», «все голоса равны» и пр.) итог не­утешителен. В истории литературы в конечном счете выживут немногие.

В поэтическом пространстве все социокультурное без искусственной подпитки довольно скоро отмирает, а способными к долгожительству оказываются лишь самодостаточные эстетические ценности. Именно об этом напоминает нам книга «Цель поэзии».