– Кирилл, что для тебя писательство: увлечение, профессия или призвание?
– Это самое главное, чем я занимаюсь в жизни. Когда я только начал знакомиться с литературным миром, у меня уже не было иллюзий по поводу этой профессии, потому что она не для зарабатывания денег. Но я живу довольно аскетично, без гусарства. 31 декабря 2018 года я отработал последнюю смену монтером в детском доме и с тех пор живу только писательством.
– По-настоящему новая жизнь: начал год с чистого листа…
– Да. Я как раз написал «Пса», понимал, что он будет издан, и решил, что больше ни на какую другую работу не пойду.
– В одном интервью я прочитала, что твой «писательский путь» начался с желания прочитать/придумать продолжение приключений Незнайки.
– По-моему, каждый, кто знает эту историю про Незнайку, успел уже пошутить, что я начал с фанфиков. Но, получается, так и есть. Я решил написать то, что хотел бы сам прочитать, но не имел возможности. Откладывать я не стал. И оказалось, что писать намного увлекательнее. Я думаю, до сих пор дела так и обстоят – пишешь то, что сам хотел бы прочитать.
– А как долго ты работаешь над текстом? Очевидно, что роман отнимает больше сил и времени, просто потому что композиция сложнее, персонажей больше, тематико-мотивный комплекс богаче… Насколько тебе важно «проработать» каждую деталь или ты больше доверяешь вдохновению и наитию?
– По-разному получается. Например, «Пса» (2019) я написал месяца за полтора. Сравнительно небольшую «Никто не вернется» (2021) писал больше года. Это ведь чаще всего зависит от разных жизненных обстоятельств. Бывают всякие неурядицы, тогда не до писаний. Насчет деталей тоже по-разному бывает. Какие-то моменты продумываются, переписываются, чтобы получилось «как мне надо», другие пишутся сразу и быстро.
– Твоя повесть «Живодерня» (2024) фактически начинается фразой, которая почти слово в слово повторяет название одного из рассказов Юрия Казакова. Как часто в твоих текстах появляются цитаты?
– У меня очень много скрытых и явных цитат из других авторов. И это не значит, что я своровал.… Иногда я сознательно раскидываю «чужие слова», потому что мне интересно, узнают их читатели или нет. Часто цитаты появляются в текстах бессознательно. Мы же состоим из всего, что мы прочитали и услышали. Или, когда пишу диалоги, я беру слова, которые подслушал в обычной жизни.
– Мне кажется, что в «Дирижабле» (2023) очень много писательской игры, разнообразной многослойности, в том числе интонационной полифонии. Так, черная когтистая птица, которая терзает главного героя, с одной стороны – метафора алкоголической болезни, а с другой – невозможно не вспомнить беднягу Прометея. И здесь – широкое поле, на котором одновременно сосуществуют ужас, страх, боль и веселый смех над вечным этим образом. Работаешь ли ты специально над подобными «деталями» или так настроена твоя писательская оптика?
– Однажды я видел бомжа, такого прямо стереотипного бомжа и забулдыгу – огромная вонючая борода, спитая рожа, обноски какие-то. Он по улице шел. И в одно ухо у него был вставлен «эйр подс». Я подумал: «Забавно как». И быстро понял, что, если я это опишу где-то, в рассказе каком-то, будет выглядеть, скорей всего, фальшиво и не смешно. Это как пример оптики и работы с этой самой оптикой. В «Дирижабле» примерно так же. Где-то что-то придумал, а где-то само написалось. Мне хотелось как-то не очень заурядно описать физическое состояние алкоголика после долгого запоя. Будто внутрь ему запустили птицу, и она там мечется, рвет все, чтобы выбраться на волю. А в итоге получилось метафорично, с двойным смыслом. Я про Прометея не думал, если честно. Это очень хорошее сравнение, спасибо!
– Насколько важным становится «повод» для создания текста? Часто ли ты отталкиваешься от случайного незнакомого прохожего или бытовой детали?
– Повод не так важен. Иногда он есть, иногда нет. В любом случае, обычно все начинается с вопроса «А что было бы, если…»
– Вот, твои произведения как будто прорастают сами по себе: органичные в своей кажущейся простоте, абсурдности, нелепости, может быть… Твоя цель – показать абсурд окружающей действительности, а значит и скрывающеюся за ним ее несерьезность и случайностность. Или ты вообще не ставишь себе таких писательских задач?
– Есть соблазн ответить набившим оскомину известным изречением про самурая, у которого нет цели, а есть только путь. Банально, конечно. Но ничего другого мне в голову не приходит. Так что, да, цели нет, есть только извилистая дорожка.
– Пока ты идешь по своей писательской дорожке, уже написал немало произведений, среди которых – и рассказы, и повести, и романы. В какой форме – малой или крупной – ты чувствуешь большую творческую свободу?
– Я люблю рассказы. И читать, и писать. Мне кажется, я только рассказы и пишу. Просто некоторые получаются слишком уж длинные. Вот сейчас я задумал книжку небольших рассказов.
– Ты специально задумываешь сборник коротких текстов?
– Случается, что написаны рассказы, но они никуда не войдут, потому что нет программного текста, который станет фундаментом. Мне важно, чтобы состоялся именно программный рассказ, от которого все остальные будут отталкиваться, но это не значит, что они будут похожи на него.
– Когда ты собираешь сборник, тебе важна внутренняя композиция? Вот мне нравится книга «Фашисты» (2021): она хорошо скомпонована, есть между текстами диалог и внутренний сюжет, который образуют рассказы.
– Да, сборники собираю сам. И мне важно, как расставлены тексты в книге. У меня нет никакой системы и концепции, это происходит по велению сердца. Когда рассказы выстраиваю, то руководствуюсь каким-то шестым чувством.
– Сейчас ты работаешь над сборником небольших рассказов, но буквально вчера вышла из типографии новая книга. Расскажи немного о ней.
– Это книга с глагольным названием «Пьянеть». В ней два произведения: повесть «Пьянеть» и рассказ, который идет бонусом, «Трезветь». Это такая сказка. В ней есть печальный спившийся рыцарь, который проиграл все сражения. Есть заколдованный мальчик, злая ведьма и прекрасная принцесса в замке, которую печальный спившийся рыцарь пытается добиться, а заодно спасти заколдованного мальчика от злой ведьмы. Вот такая получилась история, написанная, правда, несказочным языком.
– У тебя много произведений про печальных спившихся рыцарей… Тебе жаль этих несчастных?
– Конечно, жалко человека. Это же болезнь.
– В повести «Человеку плохо» (2023) тоже есть болезнь, правда, иная: в героев вселяется демон. Получается, что человек хороший только потому, что каждый день сдерживает внутреннего беса.
– Ну, мы разные, и в большинстве люди очень противоречивые создания, поэтому в литературе, кино, театре интересны не абсолютно хорошие или плохие персонажи, а сложные. Мы же где-то сдерживаем себя. Конечно, у меня нет желания толкнуть старушку в трамвае, как у моего героя.
– Но это же история еще и про свободу. Как у Достоевского: тварь я дрожащая или право имею… То есть сама возможность совершить злой поступок дает ощущение могущества и власти, пусть даже это мнимая сила и свобода.
– Вообще, я в эту повесть такого не вкладывал. Не думал именно об этом. Просто я решил написать жанровую вещь – хоррор про демона, вселившегося в человека.
– А ты читаешь жанровую литературу? Каких книг в твоей библиотеке больше: классики или современной прозы?
– Я в детстве читал бессистемно: от сказок до серьезных исторических книг. И сейчас в моей жизни то же самое – я подхожу к книжным полкам, что на меня посмотрит, то и беру. Я сейчас живу в квартире с огромной библиотекой: чтобы ее прочитать, наверное, надо здесь жизнь прожить. Она собиралась с дореволюционных времен: много мировой классики, литературы на иностранных языках, альбомов по искусству и др. Из современных писателей я с большим удовольствием прочитал «Москву майскую» Эдуарда Лимонова и новый роман Михаила Елизарова.
– Ощущаешь ли ты себя автором своего поколения? И существуют ли вообще «авторы поколения»? Кого можно было бы назвать?
– Я об этом, честно, не думал. Потому, наверное, не ощущаю. Мне кажется, не надо быть автором поколения или автором своего времени. Все, конечно, хотят принадлежать вечности. У кого-то получается, у кого-то нет. Почему так, я не знаю.
– Сегодня появились разнообразные школы литературного мастерства. Как думаешь, надо ли учиться писательскому делу?
– Не знаю, наверное, надо. Мне кажется, что многие выпускники школ литературного мастерства пишут примерно одинаково, будто их учат по какой-то одной методичке. Научиться писать можно, но все-таки нужны талант, самообразование и труд. Я слышал, что сейчас большой дефицит сценаристов и сценариев, при этом их много, но их и нет. Такая же ситуация с художественной прозой. Книг выходит много, но все ищут и надеются, что появится новый Шукшин, хотя бы… Ведь кого-то можно расшевелить, и это делают школы литмастерства.
– А что еще нужно начинающему автору?
– Свободное время, деньги, сон. Но и это не обязательно. Банально – много писать и много читать. Когда-то я учил финский, мне понравился язык. Он хорошо мне давался, я уже стал говорить и начал немного читать. Но где-то услышал, что он входит в пятерку самых сложных языков. И все, у меня случился психологический затык. Вот такое незнание очень нужно писателю. Еще очень важно: писательство должно быть образом жизни, чтобы не стало скучно этим делом заниматься. Ведь пишешь в первую очередь для себя. Сам ведь себе не соврешь, это глупо, да и невозможно, и сам перед собой не струсишь тоже. Это, мне кажется, очень правильно, так и надо.
Беседу вела А. Ленивец