Как только речь заходит о магии, непременно упоминают о переоколдовании как о феномене нашего времени. Этим – рефлексирующим над магическим – субъектом может быть как студентка, подрабатывающая гаданием на картах Таро, так и специалисты любой отрасли гуманитарного знания. Например, шекспироведы, собравшиеся в марте этого года на 53-ю ежегодную встречу Американской шекспировской ассоциации.
К участию было предложено более сорока семинаров о разных аспектах литературы раннего Нового времени, но наибольшее число участников привлек семинар «Магия, наука, знание и народные верования». Ее организатор Ребекки Бушнелл (Пенсильванский университет) исходила из следующего положения: несмотря на появление новых идей в области естественной философии и новых технологий в Европе раннего Нового времени, магия по-прежнему процветала, помогая формировать эти технологии и способы получения знаний. Этот первоначальный посыл семинара задал вектор десятку докладов об эпистемологическом потенциале введения образов фей, великанов, мандрагоры и василиска в литературу раннего Нового времени. В том же позитивном ключе решает предложенную задачу сопоставительный анализ магического искусства шекспировского Просперо и комментария Джона Кейса к аристотелевской «Физике» с целью поиска ответа на вопрос о способности искусства соперничать с природой в акте творения. Доклад о «странных чудесах» исследует границы чудесного в его взаимодействии с печатной практикой, удовольствием от владения книгой и моралью английского общества.
Однако многие участники семинара в своих докладах, наоборот, отклонились от позитивной идеи целостного познания в шекспировских текстах. Два доклада семинара «Магия, наука, знание и народные верования» начинались с несогласия интерпретировать критику астрономии Эдмундом («Король Лир») как выражение скептицизма и переход к рационалистическим основаниям и утверждения, что в уста злодея Шекспир на самом деле вкладывает не комплимент новому образу мысли, а идею дефолта понимания природного мира. При этом Джон Паркер настаивает, что критика астрономии не соотносится с инновациями, потому что Эдмунд говорит с хорошо знакомого современникам Шекспира голоса средневековых инквизиторов, охотников за ведьмами и адептов доктрины предопределения и способствует рефлексии над вопросом о (не)возможности сохранении морали в ситуации моральной безответственности и краха интеллектуальных установок.
Неопределенность статуса, границ и сущности магического заставляет исследователей постоянно менять свою методологию, а постоянная смена перспективы и подходов смазывает результаты и выводы. Различия между магическим, чудесным, священным, сакральным, святым, колдовским, ведовским, ведьмовским, мистическим, оккультным, герметическим, сверхчувственным, сверхъестественным постоянно переопределяются, хотя заметные попытки их определить максимально точно предпринимались неоднократно – в иудаизме, античной философии, патристике, схоластике и трудах церкви.
Неудовлетворенность такой ситуацией привела к радикальной смене стратегии от различения понятий внутри системы к апофатическому определению магического как того, чем оно не является. Так, Вебер определял магическое через деятельность человека, лишив его, таким образом, онтологического статуса. Определив расколдование как следствие, а Реформацию как причину, Вебер одновременно представил религиозное как внешнее по отношению к магическому. Кит Томас рассмотрел магическое через призму социальной антропологии, Роналд Хаттон – как преломление древних языческих практик, Людовик Виалле – на фоне политических изменений. Рэдклифф Эдмондс определил магию как девиантное ритуальное поведение. В целом, стало сложнее говорить об универсальном понимании магии и не только в рамках эпистемологии, поскольку значимые исследования магии сегодня влияю и на актуальное магическое (см. диалог Маргарет Мюррей и оккультистов или реакцию неоязыческого сообщества на книги Роналда Хаттона).
Перенося значимость с мыслительной деятельности на практическую пользу, преуменьшая роль умозрительной гипотезы, дискредитируя спекулятивное, риторическое и словесное, отметая астрологию, ведовство, симпатическую терапию, гадание, древние пророчества, призраков и фей с чувством интеллектуального превосходства, мы стремились получить чистый рациональный продукт, который мы и имеем сегодня «в лице» искусственного интеллекта.
Удовлетворенность достигнутым и одновременное осознание ущербности этого продукта пробуждает компенсаторные импульсы, которые, тем не менее, не могут полностью переиинтерпретированы как диалектическое возвращение рационального в иррациональное (re-enchantment). Отсюда разнонаправленность исследований в отношении роли и удельной доли иррационального в раннее Новое время.
Еще больше внимания было уделено стигматизации магии в политическом, метафорическом, (псевдо)историческом, мифологическом, эпистемологическом и этико-теологическом дискурсах. Через лексему «male witches» Амос Ротшильд состыковывает дискурсы мускулинности, власти, колдовства и учености в исторической хронике, тогда как Ванесса Барселос раскрывает «внегеографический» образ колдуна Бузирана («Королева фей»). Дискурсивный подход к магическому, набравший популярность благодаря книге Стюарта Кларка «Мышление с дьяволом», предлагает необходимую свободу обращения со сложной нестабильной системой через возможность опереться на лингвистические границы. Он же создает особые условия для прочтения пьес через средовое видение, заданное сценой, где взаимодействуют оптические эффекты и традиционные шекспировские прочтения. Театр ставит вопрос, какова природа «увиденного» знания: эмпирическая или спекулятивная, построенная на конструировании или на узнавании. Уходит от универсальности и линейности построений и Мэтью Уолш, изучая неустойчивую эписистему раннего Нового времени в области между скептицизмом и восторгом публики от выступлений считающей лошади.
Если и искать повторяющийся компонент в докладах, то это отсутствие выводов о наличии у авторов фиксированной и четко определенной системы верований, а также отказ от бинарных оппозиций «дошекспировское – постшекспировское», «шекспировское – нешекспировское», «рациональное – иррациональное» и даже «околдование – расколдование».