– Многие писатели сейчас совмещают работу над книгами с написанием нехудожественных текстов. Вы, например, были журналистом. Это помогает или мешает развиваться?
– Журналистика для писателя – это такая дьявольская ловушка. Формально два очень похожих занятия. В обоих случаях – работа с текстом, в обоих – некая творческая самореализация. Но эти сферы построены на принципиально разных основаниях. Журналистика требует от тебя регулярного письма, заставляет встраиваться в разные формальные рамки. Кроме того, журналисту сложнее развиваться в языковой сфере.
Мне в институте один преподаватель сказал: журналистика наложила неизгладимый отпечаток на ваше творчество и теперь язык любой вашей книги – журналистский.
Меня огорчает это наблюдение, потому что журналистика, по-моему, губит стиль. Но в то же время иногда она помогает. Может придавать письму энергичность и, конечно, дисциплинирует автора.
А я счастлив, что журналистская карьера осталась в прошлом, и не уверен, что какие-то преимущества этот опыт мне дал. Скорее я воспринимаю его как потерянное время.
– Сейчас перед глазами людей проносится огромное количество текстов. Это не только журналистские материалы, тем более уж не только книги, но и всякие посты в соцсетях, иные формы. В такие времена повсеместного текста вам как писателю ближе оставаться последним оплотом художественной речи или, наоборот, двигаться в общем потоке?
– Первый подход мне, конечно, ближе. Память у людей становится короткой, и разные критики и издатели внушают автору, что ему нужно все время о себе напоминать. Участвовать в каких-то сборниках, писать посты в соцсетях, раз в год нужно обязательно выпускать книгу… По-моему, это разрушительный путь. Моя стратегия – замедляться и искать: свой язык, новую форму, новые интересные решения.
– Кажется, для того, чтобы быть актуальным, нужно не только писать современно, но и общаться с активными игроками литературного процесса, везде мелькать. Легко ли вам это удается?
– Сейчас я как раз стараюсь минимизировать свое присутствие где бы то ни было. Это, может быть, какой-то сезонный период, связанный с осенью, с наступлением великой природной тьмы.
Однажды с приятелем мы обсуждали одну крупную институцию, о которой в последнее время вообще ничего не слышно. Я у него спрашиваю: а что с ними? И мне друг отвечает: «Они превратились в архив».
Я подумал, как это прекрасно – превратиться в архив. Я недавно занимался с пишущими студентами и давал им задание написать текст от лица неодушевленного предмета. Как раз в контексте этих занятий я буквально воспринял образ архива. Шкаф, который стоит где-то в темном углу. Мне самому захотелось вот так одеревенеть, просто стоять и молчать.
– Мне кажется, это становится возможным для писателя уже после того, как он утвердился в литературном процессе. А молодому автору – хотя мне, например, это кажется очень печальным и неправильным – как будто без мелькания никак…
– Я думаю, что прежде всего нужно действовать естественно. Не стоит натужно пытаться везде присутствовать, что-то выдавливать из себя, если не хочется. А если хочется, то и прекрасно. Это все может происходить периодами – вот у меня вышло три книги в течение полутора-двух лет. Я не чувствовал, что заставляю себя писать, просто был такой период.
Прежде всего автору нужно работать над своим уникальным взглядом на реальность. Это не обязательно должно выражаться в публикации текстов. Речь может идти о неких идеях, которые постоянно вращаются в голове. Если ты писатель или поэт, тебя всегда сопровождает это подводное течение, и в какой-то момент оно вырывается наружу.
– Как вы считаете, что сейчас можно назвать современным текстом?
– Года три-четыре назад я прочитал книгу Зебальда «Головокружение» и подумал, что вот это прямо то, что надо сейчас. Меня поразило, насколько свободно можно писать. Я как будто попал в писательский рай, где вообще нету жестких рамок, форм, структур. Можно начать текст с того, как ты лежишь в больнице, и приложить фотографию с видом из окна этой больницы, а уже в следующее мгновение пытаться реконструировать один день из жизни Франца Кафки в Вероне, потом – описывать какой-то странный случай в автобусе… Потом у тебя начинается историческое эссе, и одно перетекает в другое гармонично и завораживающе. После этого кажется, что конвенциональная проза – это какая-то клетушка на первом этаже с решетками на окнах, куда ты себя запираешь, хотя перед тобой открыт весь мир.
Второй пример – это трилогия Рейчел Каск «Контур», «Транзит» и «Kudos». Она описывает хорошо мне знакомый мир литератора, который едет на какой-то фестиваль, или там в писательскую школу, и по пути с кем-то общается, что-то замечает. Материал, из которого лично я бы выжал максимум несколько постов в телеграм, Каск превращает в трилогию. Эти книги показывают, как можно из вот этого сора повседневности создавать великое искусство. Так что для меня современный текст – внешне бесструктурный, и при этом очень поэтичный и самобытный.
– Получилось ли у вас воплотить эту свободу в каком-нибудь своем тексте?
– Мне кажется, я сейчас в фоновом режиме стараюсь двигаться именно туда. Но вообще это направление я нащупал для себя в книге «Бог тревоги» (2020). Там все равно есть сюжетные рамки, но я стараюсь их преодолеть и произвести поток текста, который как бы только притворяется романом.
И еще «Зоны отдыха» (2021). Они вообще не задумывались как книга. Это естественным образом родившийся набор дневниковых заметок по следам моих прогулок по кладбищам в Петербурге. Я себя почувствовал Моцартом и Сальери в одном лице, потому что когда я пишу книги прозы, то систематически совершаю усилия и ощущаю минимальный выхлоп. А с «Зонами отдыха» наоборот получилось: я вообще не прикладывал никаких усилий, книга родилась сама собой и при этом стала бестселлером в независимых книжных. Это моя самая популярная книга. Тогда я понял, что, наверное, это правильный путь – писать то, что тебе нравится, не задумываясь о форме.
– Но при этом ваши более поздние романы, как «Комната Вагинова» (2023) и «Курорт» (2024), они же структурно конвенциональные…
– Я человек заторможенный. Как будто уже осознал, как нужно писать, и все равно у меня с тех пор вышло еще две книги, которые этому противоречат. Да и «Комната Вагинова» мне немножко сбила траекторию. Мы договорились с сервисом «Яндекс.Книги», чтобы я написал книжный сериал, и я впал в этот соблазн, который всегда, мне кажется, подстерегает автора, когда ты можешь заработать денег своим творчеством.
– А какие-нибудь произведения смежных видов искусства помогали вам нащупать интонацию современности?
– В первую очередь, кино, или даже антикино. Я понял, что вообще утратил способность воспринимать нормальные сюжетные фильмы и сериалы. Мне просто слишком скучно это смотреть. Я вот подсел на всякое пост-пост-мета-мета, на всякое условное, экспериментальное типа сериала «Шоу о шоу» Кавеха Зейхеди. Это история про мужчину, который снимает мокьюментари о своих близких и его жизнь из-за этого разрушается. Еще «Репетиция», «Полезные советы с Джоном Уилсоном»… То есть такие штуки, где размывается грань между реальностью и вымыслом, где есть некий неуютный антиюмор и все построено на дискомфорте, не неочевидных решениях. В кино в этом плане мой кумир – Ульрих Зайдль. Это то, что меня вдохновляет, и я бы хотел видеть подобное в литературе, но что-то мне не попадается.
– Есть ли у литературы будущее в том виде, в котором мы ее знаем, или она будет неизбежно перетекать в какие-то гибридные, не исключительно текстовые форматы?
– Разговоры на тему того, что книга умирает, я слышу двадцать лет. О том, что литература умирает, говорят уже лет десять. Мне кажется, что много всего будет существовать одновременно. Будут и классические конвенциональные романы, и рассказы, и еще что угодно. Просто у автора будет максимально широкий инструментарий и беспрецедентное количество вариантов для создания чего-то по-настоящему уникального.
Беседовал И. Склярский