№1, 1998/Литературная жизнь

Жажда синтеза, или «Ах, если бы…»

Наши так называемые «круглые столы» редко бывают круглыми: чтобы мысль шла по кругу, чтобы она слушалась и слышалась, надо, видимо, изменить ментальность, ибо «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Поэтому за «круглыми столами» каждый живет в своем, очерченном собою круге.

В этом смысле заочный «круглый стол», организованный журналом «Вопросы литературы», перспективнее: к письменной речи как-то пиетета побольше, да и в нее можно вдуматься, вслушаться, прежде чем попытаться сказать свое. Это тем более реально, что «круглый стол» на тему: «Каким должен быть курс истории литературы?» – не разовое мероприятие, а процесс многолетний, привлекший внимание специалистов-литературоведов разных возрастов и уровней, что, видимо, постижению истины способствует в большей степени.

Всматриваясь в многочисленные концепции истории литературы, предлагаемые участниками дискуссии, конечно, можно нигилистически-иронически оценить их «старой шуткой» барона Брамбеуса: «У всякого барона своя фантазия…» Но почему-то не хочется ни иронизировать, ни шутить, а нигилизма в наших дискуссиях и так хоть отбавляй. Во всех предлагаемых концепциях так много интересного и столько обаяния увлеченности, а главное – столько рациональных предложений, что невольно просятся на ум другие известные слова: «Не бездарна та природа, не погиб еще тот край…» и т. д.

Но отчего же и почему же так много подходов к тому предмету, который, казалось бы, и не нов, и уже апробирован неоднократно?! Многочисленные и многотомные отечественные «Истории литературы» (и русской, и западной, и всемирной), а если к ним еще прибавить Истории поэзии, романа, повести, драматургии и т. д., должны были бы удовлетворить самый строгий вкус и самого притязательного читателя, и, конечно же, специалистов. Ведь и редакторы этих изданий (от Д. Н. Овсянико-Куликовского и Ф. Д. Батюшкова до сегодняшних мэтров), и авторы, составляющие цвет отечественной филологии, а иногда среди них были и поэты, и философы, и искусствоведы, работали основательно и серьезно, а их труды (академические и вузовские) взрастили не одно поколение филологов.

И все же почему вопрос о курсе истории литературы, о ее новой концепции не затихает и не затухает? Ответ на этот вопрос сколь прост, столь и сложен, а может быть, его и вообще нет.

Очевидно, само понятие «история литературы» тоже исторично и живет во времени. И многотомные академические «Истории литературы», и учебники по отдельным вузовским курсам у «времени в плену»: разумеется, масштаб авторского коллектива или талант отдельного автора могут прорвать его пределы. И все-таки уровень развития филологической – и, шире, гуманитарной – науки диктует свои законы и требования. Каждому времени нужна своя «История литературы». Разговор о сегодняшней истории литературы – это прежде всего размышления о ее концепции, структуре, языке на пороге XXI века.

Сегодня, когда что бы мы в запале ни говорили о нашем разномыслии и разброде, сколько бы ни были нигилистичны по отношению к предшественникам, творившим свои «Истории литературы» (в основном добротные и выполнившие свою задачу), нужно признать: литературоведение переживает определенный взрыв и, может быть, даже ренессанс. Сколько за последнее десятилетие появилось классических трудов, как бурно развиваются целые отрасли гуманитарной культуры, и наследие М. М. Бахтина, А. Ф. Лосева, Ю. М. Лотмана, Д. С. Лихачева, великих филологов и мыслителей нашего века, все в большей степени становится ее достоянием и определяет ее уровень!

Сегодня, когда преодолеваются многие схемы, рецидивы, открываются новые понятия и явления, обостряется интерес к запретным плодам предшествующих эпох, когда приходят старые-новые имена, когда многие термины, типа: «герменевтика», «нарратология», «феноменология», «рецептивная эстетика», «мифопоэтика» и др., на устах у младенцев филологической науки, разумеется, и понятие «история литературы» обновляется и стремится к своему идеалу.

На пороге XXI века, может быть, именно тоска по синтезу, жажда синтеза стали выступать особенно отчетливо и зримо. В политике заговорили о мифическом консенсусе, о создании союзов, в философии – о космогонических теориях и новых системах, в экономике – об интеграционных процессах, бурно развивающаяся культурология желала бы вобрать все достижения мировой цивилизации и т. д. и т. п. Видимо, и новая история литературы хотела бы объединить усилия нескольких поколений филологов, свои достижения, одни из которых были забыты, другие подавлялись и истреблялись, третьи недопонимались, четвертые искажались. Только как это сделать и возможно ли это вообще? Или синтез – это всего лишь недосягаемый идеал?!

5 октября 1870 года во вступительной лекции к курсу всеобщей литературы в Санкт-Петербургском университете молодой Александр Веселовский сказал: «История литературы, в широком смысле этого слова, – это история общественной мысли, насколько она выразилась в движении философском, религиозном и поэтическом и закреплена словом» 1. Само название лекции «О методах и задачах истории литературы как науки» обозначило подход к проблеме не только как к «идеальной задаче», но и как реальной практике академического исследования и вузовского преподавания. Не случайно главы «Исторической поэтики» апробировались в студенческой аудитории.

Всмотревшись в предложенное Веселовским определение истории литературы, сегодня, может быть, зримее ощущаешь его созвучность нашей жажде синтеза, стремлению переписать историю литературы в аспекте исторической поэтики и даже теоретической поэтики. Многолетняя практика проблемно-содержательного, нередко социологического анализа, особенно затруднившая изучение литературы XX века, вызывает это естественное желание.

27 января 1922 года вступительную лекцию в Саратовском университете прочитал А. П. Скафтымов и назвал ее «К вопросу о соотношении теоретического и исторического рассмотрения в истории литературы» 2. Вновь на взлете и излете отечественного литературоведения, анализируя «Истории литературы» и своих предшественников (Гердер, Гервинус, Тэн, Александр Веселовский, Брюнетьер), и современников (А. М. Евлахов, В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов, П. Н. Сакулин), исследователь остро ставит проблему недостаточности «генетических методов», говорит о невозможности ограничиться в изучении истории литературы одним каким-либо подходом (сравнительным, психологическим, биографическим). И настойчиво, целенаправленно («телеологически», в терминологии Скафтымова) доказывается необходимость и неизбежность «элементов теоретического рассмотрения в истории литературы» 3.

Выявляя уровни и грани соотношения теоретического и исторического в курсе истории литературы, Скафтымов предостерегал от злоупотребления теоретизированием, что он увидел в методологических установках А. Евлахова. Позволим заключить это рассуждение ученого пространным пассажем из его лекции: «История литературы, именно потому, что она история, есть наука по преимуществу генетическая. Теоретическое опознание существа художественных созданий является для нее только в одном из этапов. Как бы ни было важно и необходимо внутреннее осмысление произведения самого в себе, все же в перспективе конечных заданий истории литературы это не более как необходимая полная установка фактов, которые должны послужить предметом уже собственных генетических построений, и всякие вопросы о влияниях и связях, которые созидают или импульсируют возникновение литературных явлений, здесь являются прямым и непосредственным стержнем» 4.

Суждения двух известных отечественных филологов методологически современны для сегодняшних размышлений о будущем курсе истории литературы5. Для построения истории русской литературы на пороге XXI века уроки Веселовского и Скафтымова можно свести к следующим положениям: 1) национальная литература глубоко синтетична по своей сути; 2) ее идеи (историософские, антропологические) – это история общественной мысли, закрепленная словом, это по существу историческая поэтика; 3) только в диалектике теоретического и исторического подходов можно понять суть самого феномена «история литературы»; 4) наконец, процесс создания академических историй литератур невозможен без их апробации в вузовских аудиториях.

Русская литература всегда была больше чем литературой, возмещая, замещая, восполняя, заполняя недостающие государственные институты, не удовлетворяющие православные догмы, подавляемую философскую мысль.

  1. А. Н. Веселовский, Историческая поэтика, М., 1989, с. 41.[]
  2. См. в кн.: «Русская литературная критика», Саратов, 1994.[]
  3. Там же, с. 152.[]
  4. «Русская литературная критика», с. 145. []
  5. Сразу замечу, что имею в виду историю русской литературы, так как не очень верю в создание академических как зарубежных, так и всемирных историй литературы (учебники – дело другое!). Из-за недостатка переводных источников: и текстов, и критики – они скорее напоминают «выбранные места» или же далеко не полные справочники. Да и сама специфика каждой национальной литературы, в том числе понимание своеобразия литературного процесса, места литературы в жизни общества, требует особой методики и методологии построения курсов истории зарубежных литератур. На мой взгляд, перевод на русский язык историй литератур разных стран (возможно, с некоторыми необходимыми примечаниями) был бы целесообразнее.[]

Цитировать

Янушкевич, А. Жажда синтеза, или «Ах, если бы…» / А. Янушкевич // Вопросы литературы. - 1998 - №1. - C. 82-94
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке