Не пропустите новый номер Подписаться
№10, 1990/Книжный разворот

Завершение стиховедческой трилогии

М. Л. Гаспаров, Очерк истории европейского стиха, М., «Наука», 1989, 304 с.

Книгой «Очерк истории европейского стиха»завершен беспрецедентный по замыслу и масштабам труд – стиховедческая трилогия М. Гаспарова1. Вопреки тому, что автору от книги к книге неуклонно урезали объем и тираж, столь же неуклонно в геометрической прогрессии расширялся привлекаемый материал: сначала только метрика и ритмика русского стиха XX века; хотя и с экскурсом в прошлое, потом все основные собственно стиховые2  параметры русского литературного стиха за четыре столетия его существования, наконец, обозрение стиха практически всех европейских народов (и потом США) от предполагаемых индоевропейских истоков до наших дней – конспективно, но исключительно четко и полно. Это сделано впервые в мире – у нас. Пора уже без околичностей и оглядок сказать: в одиночку такую работу мог выполнить только М. Гаспаров, да и, как ни покажется это кому-то обидным, в совокупности сделанное всеми нашими стиховедами в 70 – 80- е годы вряд ли перевесит эти три книги с одинаковым изображением двух мощных шумящих деревьев на обложке, может быть, древа жизни и древа поэзии. Надо надеяться, теперь, когда обобщено практически все сколько-нибудь важное для истории основных стихотворных форм (и многое – для неосновных), никто больше не будет говорить, исходя из чего угодно, только не из реальных фактов, что «в большинстве европейских литератур можно проследить один и тот же порядок чередования систем стихосложения: сначала народный стих с элементами акцентной организации, потом силлабика, силлабо-тоника и, наконец, тонический стих» 3. Какое уж «большинство»европейских литератур без романских, в которых, скажем, тоники вообще не было; и в XX веке она только в России более или менее распространилась благодаря Маяковскому, отнюдь не вытеснив господствующую силлаботонику, но подавив свободный стих, который на Западе, наоборот, совершенно вытеснил и тонику, и другие системы стиха. По вполне вероятной гипотезе, которую развивает М. Гаспаров (сравнивая ее с менее убедительными предположениями первых европейских специалистов по сравнительному стиховедению), индоевропейский стих был силлабическим, а его дериваты в разных национальных стихосложениях проходили самые разные ступени, включая силлабометрику у индийцев и эолийцев, квантитативную метрику классической Греции и Рима, тонику в фольклоре восточных славян и одновременно силлабику в фольклоре других славянских народов, силлаботонику немецких миннезингеров, ее разложение в тонику и возрождение в XVII веке вследствие реформы М. Опица и многое-многое другое, включая своего рода комбинированные системы, как испанский стих «Песни о моем Сиде»XII века, в котором преобладает то ли романский силлабический, то ли влияющий германский тонический принцип, но еще отнюдь не единый силлабо-тонический («…две системы стихосложения не сумели согласоваться, получившийся эпический стих оказался неустойчивым и, давши «Сида»и немногие другие тексты, выходит из употребления», – с. 131), или кельтский, упростившийся из аллитерированного силлабического в тонический и абонированный, то есть учитывающий «только повторы гласных, а не гласных с согласными (например, когда в строфе 5-ударного стиха во всех строках ударные гласные чередуются в последовательности О-Е-О-Е-А). Для нас это тоже очень изощренное созвучие, но у кельтов такой стих живет и по сей день»(с. 49). В новой монографии, где автор имеет дело с множеством языков, более гибко, чем раньше, решается проблема «стих и язык». М. Гаспаров показывает, что в метрике был влиятельнее не языковой, а культурный фактор. Так, квантитативную метрику не уничтожило стирание различия между долгими и краткими словами, только «стихи слагались уже не на слух, а по выучке; в средние века и Возрождение по безукоризненным правилам античнойметрики было написано больше стихов, чем дошло до нас от настоящей античности, и среди них немало прекрасных»(с. 88). Точно так же арабскую квантитативную метрику (аруд) восприняли тюркские языки, не знавшие долгот, и это помогло развиться прекрасной поэзии (см. с. 175). Силлаботоника, утверждает исследователь, в конечном счете не привилась у романских народов главным образом не из-за особенностей их фонетики, а потому, что они в прошлом «не знали тонического стихосложения и не привыкли в стихе обращать внимания на ударение как на меру счета»(с. 137). С другой стороны, теоретически расположенный к силлабике (редукции гласных практически нет), украинский стих в думах дает самую большую силлабическую вольность. Русская реформа стихосложения XVIII века объясняется тем же, чем и повсеместное распространение свободного стиха в XX веке: стремлением максимально четко отделить новую культуру от предшествующей, избежать ассоциаций с ней. Вообще же силлаботоника в разных национальных литературах триумфально побеждала, как только теоретики догадывались подставить ударение на место античной долготы: тогда новый стих сразу освящался наивысшим авторитетом древней классики. Но, «с другой стороны, живой контакт с современной соседней культурой обычно сильнее, чем книжный контакт с культурой хотя бы и авторитетного прошлого: в чешском языке, несмотря на наличие долгот и на все старания ученых, так и не развилась квантитативная метрика по античному образцу, зато, несмотря на фиксированность ударения и на все сопротивление поэтов, развилась силлаботоника по соседнему немецкому образцу»(с. 268). Если свободно кочевали сюжеты, то почему точно так же не могли кочевать версификационные системы? Вместе с тем в книге есть как бы противоречие. М. Гаспаров свидетельствует, что в Польше попытки ввести античные квантитативные размеры оказались бесперспективны из-за языка без долгот и краткостей (см. с. 221).

  1. См. также: М. Гаспаров, Современный русский стих. Метрика и ритмика, М., 1974; он же, Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика, М., 1984.[]
  2. Вечный оппонент М. Гаспарова Б. Гончаров упрекнул за этот вывод рецензента второй книги, поскольку в ней «отсутствует такой важный аспект анализа стиха, как интонационно-синтаксическая организация, т. е. то, что делает стих художественным, функционирующим явлением. На каком основании и автор монографии, и рецензент считают его не «основным», неясно»(Б. П. Гончаров, Актуальные проблемы советского стиховедения. – «Филологические науки», 1988, N 5, с. 6). Никто не говорил, что «считает»интонацию чем-то не «основным». Просто она, хоть и разная, есть и в стихе, и в прозе, и в промежуточных образованиях, поэтому в общей форме говорить об интонации и синтаксисе как свойствах только стиха нелепо. По своей логике Б. Гончаров должен и социалистический реализм отнести по ведомству стиховедения. Кроме того, интонация меньше поддается типологизации, чем более абстрактные формы, а каждый исследователь вправе ограничиваться избранным им уровнем обобщения, да и критерием отбора. Нельзя автора работы о метафоре уличать в том, что он ничего не сказал о метонимии, хотя та и другая могут встречаться в одном тексте.[]
  3. С. В. Калачева, Эволюция русского стиха, М., 1986, с. 5.[]

Цитировать

Кормилов, С.И. Завершение стиховедческой трилогии / С.И. Кормилов // Вопросы литературы. - 1990 - №10. - C. 224-230
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке