Не пропустите новый номер Подписаться
№3, 2006/История русской литературы

«Явление Рождества» (А. Блок в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго»: тема и вариации)

Статьи, составляющие эту подборку, продолжают разговор о символизме, начатый в первом номере за 2006 год («Символизм: поэтика и политика»). Здесь представлены статьи разных, дополняющих друг друга жанров: теоретическое исследование, историко-литературная статья, эссе. Тематический диапазон данной подборки – поэтика символизма, его влияние на поэзию XX века (А. Блок и Б. Пастернак) и, наконец, сегодняшние споры о символизме.

Интерес к «символистским» корням поэтики Б. Пастернака проявился лишь относительно недавно. Наиболее развернутую и обоснованную постановку этого вопроса дал О. Клинг. Исследователь констатировал, что, пройдя сквозь «антисимволистский бунт, общий для всей эпохи 10-х годов», Пастернак убеждается в «существовании поэзии «поверх барьеров» литературных направлений»1. Конец 50-х годов в творчестве Пастернака – это время «диалога с традициями символизма, ощутимыми в романе <…>»Доктор Живаго»<…> Это произведение вобрало в себя черты символистской эстетики»2, поэтому его вполне «можно назвать поздним «символистским» романом, если иметь в виду не возвращение к символистским канонам, а их обогащение на ином уровне»3. Зрелый Пастернак уже «мыслил свое творчество в контексте «общеевропейского символизма»<…> который связывал с именами Пруста, Рильке и Блока»4.

К Блоку у Пастернака было отношение особое. По свидетельству В. Баевского, он всегда «с большой силой и убедительностью» говорил о Блоке, однако восприятие им старшего поэта «состояло в последовательной перестройке элементов блоковского дисгармоничного мира в соответствии с собственной поэтической системой, преимущественно гармоничной»5. Блоковская тема – одна из «сквозных» тем в романе «Доктор Живаго». Блок – один из прототипов Юрия Живаго. Да и само первоначальное название романа – «Мальчики и девочки»6 – звучало как явная реминисценция из стихотворения Блока «Вербочки».

В данной статье мы постараемся раскрыть то концептуальное значение, которое обретает блоковская символика в «Докторе Живаго». Отправными точками для нас станут «Рождественская звезда» и «Рассвет» – два стихотворения Б. Пастернака, входящие в семнадцатую, поэтическую часть романа. Разбирая эти стихотворения, мы будем исходить из того, что художественный мир и лирическое «я» живаговского цикла во многом определяются реалиями романной действительности и личностью героя,«другого» человека с индивидуальной

биографией7, целиком принадлежащего «другой» эпохе, 10- 20-х годов прошлого века, эпохе Серебряного века русской культуры.

 

I

ЗВЕЗДА ВИФЛЕЕМА

…земля жаждет нового гения <…> Каков он будет? Никто не знает: не дано

знать и автору. Но, великий художник, он знает, как рождается гений.

Э. Герштей88

«Рождественская звезда» принадлежит к безусловным поэтическим шедеврам Б. Пастернака. Это очень значимое, рубежное стихотворение: именно так восприняли его первые читатели, и – что особенно важно – именно так воспринимал его сам поэт. Д. Данин вспоминал, что Э. Казакевич, редактор «Литературной Москвы», предложил Пастернаку «…дать стихотворению заглавие <…>»Старые мастера». Стихи мгновенно становились проходимыми – без жертв: вся вещь <…> сразу перемещалась из сферы религиозного сознания в сферу изобразительного искусства!

Однако этого-то и не захотел принять Пастернак. «Ему привиделось предательство веры», – пересказывал Казакевич»9. Публикация не состоялась.

Этот случай стал наглядным свидетельством того, «что для Пастернака действительно существовал Бог – с большой, бытие утверждающей, буквы. Не пантеистический – растворенный в природе. Не метафорический – растворенный в душе. А такой Бог, что можно обратиться к нему с надеждой быть услышанным..10.

Стихотворение вошло в «живаговскую тетрадь», став неотъемлемой частью романного целого.

Замысел «Рождественской звезды» возникает почти одновременно с первыми строчками «Зимней ночи» – в тот самый вечер, когда «Юра и Тоня ехали в извозчичьих санках на елку к Свентицким» и «Юра вспоминал, что приближаются сроки конкурса и надо торопиться с сочинением <…>

На гордоновском факультете издавали студенческий гектографированный журнал. Гордон был его редактором. Юра давно обещал им статью о Блоке. Блоком бредила вся молодежь обеих столиц». В домах, мимо которых они проезжали, «теплилась святочная жизнь Москвы, горели елки, толпились гости и играли в прятки и колечко дурачащиеся ряженые.

Вдруг Юра подумал, что Блок – это явление Рождества во всех областях русской жизни, в северном городском быту и в новейшей литературе, под звездным небом современной улицы и вокруг зажженной елки в гостиной нынешнего века. Он подумал, что никакой статьи о Блоке не надо, а просто надо написать русское поклонение волхвов, как у голландцев, с морозом, волками и темным еловым лесом»1111.

В. Лепахин указывает на очевидную связь стихотворения «с религиозной живописью, а более конкретно – с композиционными особенностями иконы «Рождество Христово»<…> со спецификой «иконного» видения описываемого события и мира в целом»1212. Я, Хелемский, перечислив произведения искусства, духовного и светского, вдохновленные библейскими сюжетами, помещает в этот ряд и «Рождественскую звезду», с ее темой «русского поклонения волхвов», приобретающую благодаря этому ярко выраженный интермедиальный ореол13.

Однако нас будет интересовать собственно литературная, интертекстуальная составляющая этой идеи.

Удивительно не то, что рождественская, святочная Москва настраивает героя на евангельский лад. Удивительно другое. В цепь «рождественских» ассоциаций – преимущественно живописных – неожиданно, «случайно»(«Вдруг Юра подумал…») включается Блок, его личность и творчество. Однако внешне случайное глубоко закономерно и даже символично. Процитированный фрагмент, начинающийся с констатации факта необычайной популярности Блока (им «бредила вся молодежь обеих столиц»), заканчивается осознанием того непреходящего значения, которое имело творчество великого поэта для России: «…Блок – это явление Рождества во всех областях русской жизни».«Случайное» звено оказывается ключом ко всей цепи «прозаических» размышлений Юрия Живаго, нашедших впоследствии свое отражение в образном строе «Рождественской звезды».

«Рождественская звезда» написана «вместо» статьи о Блоке14. В определенном смысле она посвящена ему. На первый взгляд, это может показаться даже странным: ведь «рождественских» стихов как таковых у Блока нет, а евангельские образы почти всегда подвергаются философско-«идеологическим» трансформациям, нередко искажающим их первоначальный смысл. Казалось бы, говорить о «влиянии» и интертекстуальных «перекличках» в данном случае нельзя – за отсутствием формальных поводов. Исключение составляет, пожалуй, лишь одно блоковское стихотворение – «Я не предал белое знамя…» За клятвенным уверением в верности «белому знамени» следует обращение к той, которая «…прошла ночными путями»:

Да, ночные пути, роковые,

Развели нас и вновь свели.

И опять мы к тебе, Россия,

Добрели из чужой земли.

<…>

А вблизи – все пусто и немо,

В смертном сне – враги и друзья.

И горит звезда Вифлеема

Так светло, как любовь моя15.

Можно было бы предположить, что два заключительных стиха финальной строфы, в которых упоминается Вифлеемская звезда, и послужили непосредственным толчком к созданию живаговского «поклонения волхвов», – в этом случае ход мысли героя понятен и вполне объясним: «припоминание» соответствующих строк ->»изъятие» символа из ситуативно-поэтического контекста -> разворачивание потенциально заложенного в нем «рождественского» сюжета16 -> его полное переосмысливание в соответствии с евангельским первоисточником -> наконец, новое соотнесение с личностью и творчеством Блока (уже на совершенно другом уровне). Но Юрий Живаго просто не мог тогда припомнить этой блоковской строфы, поскольку стихотворение «Я не предал белое знамя…» было опубликовано только в 1914 году, а действие в вышеупомянутом эпизоде происходит несколькими годами ранее. Очевидно, что дело здесь не в романной хронологии…

Поэтический мир Блока противоречив, антиномичен. Споры вокруг «темных» сторон блоковского творчества не стихают и по сей день. Между тем, еще в 1908 году Г. Чулков нашел точный ответ на этот вопрос (опираясь, кстати, на формулировку, предложенную самим Блоком): «Многие склонны обвинять Александра Блока в нигилизме, в цинизме и т. д. <…> Но как можно страшиться того, что в существе своем лишь <…>»то горнило падений и противоречий, сквозь которое душа современного человека идет к своему обновлению». В сущности, оправдание этих противоречий есть очередная задача современной культуры <…> Болезнь духа так значительна, что вылечить ее отвлеченными рассуждениями невозможно. Но все эти томления людей, оказавшихся на вершинах культуры, – как бы предвестия иных событий»1717. А в 1931 году Н. Бердяев, размышляя над некоторыми обвинениями в адрес поэта1818, отметил: «Русский поэтический ренессанс начала XX века заключал в себе смертоносные яды, и в него вошли элементы онтологического растления <…> Но о Блоке должен быть совершенно особый разговор <…> Для лирики Блока характерно, что она не узка по своему объему <…>Эта лирика связана не только с переживаниями любви, но и с судьбой России, и с исканием Бога и Царства Божьего»1199. Но лучше всего об этом сказал сам Блок:

О, я хочу безумно жить:

Все сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Несбывшееся – воплотить!

 

Пусть душит жизни сон тяжелый,

Пусть задыхаюсь в этом сне, –

Быть может, юноша веселый

В грядущем скажет обо мне:

 

Простим угрюмство – разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь – дитя добра и света,

Он весь – свободы торжество! (II, 214 – 215)20.

  1. Клинг О. Эволюция и «латентное» существование символизма после Октября // Вопросы литературы. 1999. N 4. С. 62.[]
  2. Там же.[]
  3. Там же. С. 64[]
  4. Клинг О. Борис Пастернак и символизм // Вопросы литературы. 2002. N 2. С. 59. См. также: Sergay Timothy D. «Blizhe k suti, k mini Bloka»: The Mise-en-Scene of Boris Pasternak’s «Hamlet» and Pasternak’s Blokian-Christological Ideal // The Russian Review. 64 (July 2005).[]
  5. Баевский В. Пастернак-лирик: Основы поэтической системы. Смоленск: Траст-имаком, 1993. С. 98.[]
  6. См. об этом в воспоминаниях Е. Берковской, присутствовавшей на чтении первых глав романа на квартире М. В. Юдиной в начале февраля 1947 года: «Б. Л. кончил читать. Прочитал он, по-моему, до «Елки у Свентицких». Все сразу заговорили, зашумели, послышались похвалы. Стали задавать вопросы <…> Спрашивали о названии. Окончательного названия еще не было, но – пока существовало условное заглавие «Мальчики и девочки»»(Берковская Е. Мальчики и девочки 40-х годов. Воспоминания о Борисе Леонидовиче Пастернаке // Знамя. 1999. N 11. С. 167).[]
  7. Впрочем, «чужим словом» (в бахтинском понимании) «Стихотворения Юрия Живаго» назвать трудно: поэтика и стилистика их – вполне закономерный результат творческой эволюции Пастернака. Поэт отнюдь не пытался «вернуться» к поэтике 10 – 20-х годов, ибо понимал, что в этом случае цикл превратился бы в более или менее удачную стилизацию, т. е. стал бы объектным, «опредмеченным» словом, лишенным какой бы то ни было самостоятельной эстетической ценности.

    Речь, следовательно, должна идти не о «чужом слове» и не о стилизации как таковой, а о наличии в тексте произведения своеобразных «отсылок» – знаков, контекстуально и интертекстуально связывающих стихотворения цикла с изображенной в романе эпохой.[]

  8. Герштейн Э. Г. Несколько встреч с Борисом Пастернаком // Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998. С. 506. Курсив Э. Герштейн.[]
  9. Данин Д. Бремя стыда: Книга без жанра. М.: Московский рабочий, 1996. С. 78 – 79. Здесь и далее в цитатах, кроме особо оговоренных случаев, курсив наш. – А. В.[]
  10. Данин Д. Указ. соч. С. 79.[]
  11. Пастернак Б. Л. Собр. соч. в 5 тт. Т. 3. М.: Художественная литература, 1989 – 1992. С. 81 – 82. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в круглых скобках с указанием тома (арабская цифра) и страницы.[]
  12. Лепахин В. Звезда Рождества. Иконопись и живопись, вечность и время в «Рождественской звезде» Бориса Пастернака // Лепахин В. Икона в русской художественной литературе. М.: Изд. «Отчий дом», 2002. С. 665.[]
  13. Хелемский Я. Русское поклонение волхвов. Перечитывая «Рождественскую звезду» Бориса Пастернака // Вопросы литературы. 2000. N 1. Я. Хелемский говорит, в частности, об интермедиальных связях «русского поклонения волхвов» («как у голландцев, с морозом…») с двумя полотнами одного из самых видных представителей нидерландской школы живописи – Питера Брейгеля Старшего.[]
  14. Данный мотив автобиографичен: «Летом 1946 года Пастернак собирался написать статью о Блоке. Он разметил первый том «Алконостовского» собрания и против строфы:

    Темно в комнатах и душно –

    Выйди ночью – ночью звездной,

    Полюбуйся равнодушно,

    Как сердца горят над бездной —

    сделал пометку: «Отсюда пошел ‘Близнец в тучах’. ‘Сердца и спутники’ «»(Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография. М.: Цитадель, 1997. С. 182). Еще один, сугубо личный, ответ на вопрос, почему «Блок – это явление Рождества».

    В набросках, озаглавленных «К статье о Блоке», Пастернак писал: «Мы назвали источник той блоковской свободы, область которой шире свободы политической и нравственной. Это та свобода обращения с жизнью и вещами на свете, без которой не бывает большого творчества, о которой не дает никакого представления ее далекое и ослабленное отражение – техническая свобода и мастерство» (цит. по: Пастернак Е. Б. Указ. соч. С. 610).

    Начало работы над «Доктором Живаго» Пастернак, кстати, тоже связывал с влиянием Блока. Об этом свидетельствует, например, дневниковая запись Л. Чуковской от 5 апреля 1947 года, где стенографически воспроизводится то «небольшое предисловие», которое Борис Леонидович произнес перед чтением первых глав романа в доме П. А. Кузько: «…я подумал, что вот этот роман я пишу вместо статьи о Блоке. (У Блока были поползновения гениальной прозы – отрывки, кусочки.)

    Я подчинился власти этих сил, этих слагаемых, которые оттуда – из Блока – идут и движут меня дальше. В замысле у меня было дать прозу, в моем понимании, реалистическую, понять московскую жизнь, интеллигентскую, символистскую, но воплотить ее не как зарисовки, а как драму или трагедию»(ЧуковскаяЛ. Отрывки из дневника // Чуковская Л. К. Соч. в 2 тт. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 231).[]

  15. Цит. по изданию: Блок А. Собр. соч. в 6 тт. Т. 2. Л.: Художественная литература, 1980. В дальнейшем все ссылки на это издание даются в круглых скобках с указанием тома (римская цифра) и страницы.[]
  16. Ю. М. Лотман считал, что вербальный или иконический символ зачастую выступает в роли «сгущенной программы творческого процесса. Дальнейшее развитие сюжета – лишь развертывание некоторых скрытых в нем потенций. Это глубинное кодирующее устройство, своеобразный «текстовый ген»» (Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 145).[]
  17. Чулков Г. И. Снежная дева // Чулков Г. И. Валтасарово царство. М.: Республика, 1998. С. 383. Чулков цитирует строки из блоковского предисловия к сборнику «Лирические драмы» (1907).[]
  18. См., напр.: Петроградский священник. О Блоке // Александр Блок: pro et contra. СПб.: РХГИ, 2004.[]
  19. Бердяев Н. А. В защиту Блока // Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства. В 2 тт. Т. 2. М: Искусство, 1994. С. 484- 485.[]
  20. Курсив А. Блока.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2006

Цитировать

Власов, А. «Явление Рождества» (А. Блок в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго»: тема и вариации) / А. Власов // Вопросы литературы. - 2006 - №3. - C. 87-119
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке