№6, 1998/В творческой мастерской

«Я всегда выпадал из общей струи». Экспромт, подготовленный жизнью. Беседу вела И. Скуридина

Беседу вела Ирина СКУРИДИНА

Мое знакомство с Юрием Ковалем можно было бы назвать закономерной случайностью. Тогда, в 1988 году, я, только-только закончив филфак МГУ, работала машинисткой в ВААПе (Всесоюзном агентстве по авторским правам) и писала для иностранной редакции рекламные рецензии о новых книгах советских писателей. Однажды мне предложили поработать над буклетом о детской литературе, включавшим три новые книги Юрия Коваля, имя которого мне тогда, скажу честно, знакомо не было. Поверив на слово, что писатель хороший, я удалилась изучать материал и обнаружила, что рукопись повести «Промах гражданина Лошакова» еще не сдана в Детгиз и написать о ней можно только после беседы с автором. Автор же в Москве категорически отсутствовал. Все сроки прошли, Коваля все не было, материал был обречен, и я решила: не судьба нам встретиться, а последней, третьей рецензии – появиться на свет…

Однако, на мое счастье, срок сдачи номера отложили на пару дней, и на следующее утро я получила по телефону инструкцию жены Коваля Наташи, по какому номеру, не раньше, но и не позже скольких я могу наконец поговорить с мэтром. Он назначил мне встречу у дороги возле церкви Ильи Пророка в Черкизове и подхватил меня, проезжая мимо на такси, кажется, в «Огонек». Через два дня рецензия была готова, Коваль ее одобрил… Впоследствии я четыре года проработала литературным секретарем Юрия Осича. Это предыстория. А история такова.

Беседа эта, последняя в ряду моих бесед с Юрием Ковалем, записанных на пленку, задумывалась в начале марта 1995 года как рабочий материал статьи о Ковале для словаря «Русские писатели XX века. 500 имен» (словарь под редакцией П. А. Николаева должен выйти в конце 1998 года), которую необходимо было написать в очень сжатые сроки. К этому времени прошло три года, как я уже не работала с Ковалем и с литературоведением и журналистикой была связана лишь как внештатный автор… Юрий Осич позвонил мне однажды, был явно огорчен срывающейся статьей, но со свойственным ему юмором попросил: «Ирка, возьми меня себе». Вскоре статья была готова, я прочитала ее Ковалю по телефону, услышала от него, растроганного, что по мне плачет литература… И ничто не предвещало, что через три месяца мне придется с горечью менять время глаголов в статье и дописывать к дате рождения Коваля дату его ухода из жизни.

Не один раз довелось мне присутствовать при беседах Коваля с журналистами, и я знаю, как трудно ему было порой быть искрометным, раскованным и афористичным в заранее оговоренное время с человеком, которого он впервые видит. Искренним было и мое сочувствие при виде его мучительных попыток талантливо ответить на неталантливый вопрос… Наша с ним беседа проходила действительно экспромтом, на кухне моей квартиры под чаек и соленые огурчики (знатокам Коваля наверняка вспомнится сейчас «колбаска, хлеб, культурное обслуживание» из рассказа «Чайник»). Прослушав пленку через некоторое время, я была поражена, насколько Юрий Осич к этому разговору был готов. Он словно специально перед этим продумал и осмыслил всю свою жизнь. Предполагаю, что за его невозмутимой внешностью все же скрывалось и волнение, о чем свидетельствует повышенное количество некоторых лишних слов (обычно к Ковалю не приставали модные слова-паразиты, и речь его, чистая, живая и по-хорошему литературная, была лишь чуть приправлена для пущей выразительности острым словцом).

Наша беседа для публикации не предназначалась, и, готовя этот у текст, когда сам писатель уже не мог выправить шероховатости и сократить длинноты при переводе устной речи в письменную, мое обычно трепетное отношение к авторскому тексту обострилось до предела. Я по двадцать раз переслушивала места, в которых голос Коваля словно сходил на нет, в страхе, что могу не расслышать что-то важное, и для начала спечатала с кассеты около пятидесяти страниц текста со всеми Ковальскими «Гм» и «Хм». Особенно важным для меня это было в связи с романом «Суер-Выер» (некоторые главы которого создавались в конце 80-х годов буквально на моих глазах), где оговорки и опечатки, и раньше нередко обыгрываемые Ковалем в жизни и в литературе, заняли свое место в ряду осознанных и любимых творческих приемов писателя. Список же приемов, использованных Ковалем при создании последнего романа, пожалуй, сопоставим со словником словаря литературоведческих терминов. Применительно к Ковалю вообще и к этой беседе в частности термин М. М. Бахтина «слово с лазейкой» можно было бы трансформировать в «слово с богатыми подвалами» – теми самыми, издалека замеченными командой «Лавра Георгиевича» на одном из островов романа «Суер-Выер».

В то же время Коваль тогда наговаривал мне материал для энциклопедической статьи – жанра информативного и малоэмоционального. Поэтому второй моей задачей сейчас было представить, что бы сам Юрий Осич не захотел видеть напечатанным, зная силу печатного слова и не желая обидеть никого походя. В результате получилась некая разновидность интервью (которую оценил бы, я думаю, и сам Коваль – известный жанровый экспериментатор), где педантизм порой добуквенного сохранения авторской речи не только со всеми находками и «ковализмами», но с оговорками, паузами и междометиями сочетается с определенной самоцензурой по сути и по форме.

Юрий Коваль всегда был артистичен. Он, пожалуй, лучше всех читал слушателям свою прозу, был и виртуозным рассказчиком. В тот вечер Юрий Осич сыграл передо мной на кухне свою жизнь в литературе, будучи при этом и актером, и режиссером, и костюмером, и, уж конечно, автором пьесы.

Знаю, что есть и другие версии событий, о которых поведал мне Коваль в этой беседе. Разговор о жизни и творчестве этого замечательного писателя, в сущности, только начинается. И, может быть, когда-нибудь студенты, как пишет одна из любимых учениц Коваля – Наталья Ермильченко, действительно будут защищать дипломные работы, озаглавленные: «»Суер-Выер» – «энциклопедия русской жизни»».

P. S. За несколько дней до сдачи материала в редакцию «Вопросов литературы» меня ограбили. Фактом, вернувшим мне присутствие духа и в значительной степени (поверьте!) смягчившим впечатление от разгромленной квартиры, была валяющаяся посреди прихожей кассета с записью этого последнего интервью Юрия Коваля, которое я спечатывала накануне вечером, «каким-то ловким образом» выпрыгнувшая из уносимой аппаратуры.

– Юрий Осич, наша беседа сейчас будет в некотором роде экспромтом, но экспромт этот, можно сказать, подготовлен жизнью. Поэтому, пока вы, слава Богу, живы, давайте побеседуем в жанре автобиографии о том, какой бы вы хотели видеть энциклопедическую статью о себе.

– Ну, я тебе так скажу, чтобы тебе далеко не ходить. Я родился 9 февраля 38-го года в семье работника милиции Иосифа Яковлевича Коваля. Он был из крупных чинов милиции. И когда я родился, он был начальником уголовного розыска города Курска, впоследствии он работал в уголовном розыске Москвы, во время войны уже, в отделе по борьбе с бандитизмом, на Петровке. И потом был назначен начальником уголовного розыска Московской области во время войны же. Я думаю, это был верх его достижений. Отец всю войну прошел в Москве, тем не менее был многократно ранен и прострелен.

– Значит, вы родились не в Москве?

– Я родился в Москве.

– А почему же он в это время был в Курске?

– Ты знаешь, может быть, я сейчас путаю, и, может быть, это не так важно. Может, он там был в 36-м году. Я сейчас точно не помню… Конечно, Ира, здесь мы должны помнить, что это был за год – 38-й. И конечно, предполагаю я сейчас, отец был под очень большой опасностью – попасть…

– Под репрессии.

– Под репрессии, под очень большой опасностью попасть под эти репрессии. Возможно, поэтому его и отправили в Курск, или он как-то смылся туда, грубо говоря, получив там назначение. Но в 41-м году он вернулся опять в Москву – это точно совершенно… А мама моя – врач-психиатр, она ученица одного из крупнейших – кажется, даже самого Ганнушкина. Но она не работала в Ганнушкина. Ей было уже к моменту моего рождения тридцать лет. То есть я был для нее поздний ребенок, уже был Боря1 рождения 30-го года. Мама была главным врачом психиатрической больницы в Поливанове. Это неподалеку, небольшая психиатрическая больница под Москвой. И в детстве (мое детство довоенное) год, два, три я провел именно в Поливанове.

– В психиатрической больнице?

– Да. Там была комната, в которой мы жили. Потом мне ее показывали, я уже в более взрослом состоянии туда приехал как-то с Борей, и моя тетя Саша вспоминала, что я всегда жаловался, и, когда говорили: Поедем в Поливаново, — я плакал ужасно и говорил: Не поеду в Поливанове, там холодно и тараканы… 2 Вот это семья… Ну, началась война. Ты сама помнишь.

– В общем, могу себе представить.

– Ты не помнишь, но предполагаешь. И тут немедленная эвакуация в город Саранск. У мамы были мордовские корни какие-то, которые можно не анализировать. Несущественно. В Саранске мама была назначена главным врачом одного из госпиталей. И когда отец был ранен в 43-м году, а у него были пулеметной очередью перешиблены ноги и ранение в живот, очень тяжелое ранение, маме как-то удалось его выписать в свой госпиталь. И он выехал туда и лежал в госпитале, после чего опять поехал в Москву на прохождение службы. Пожалуй, это первый раз, когда я помню отца вот так, хорошо. Я думаю, что мне было около пяти лет. Тогда в этой больнице стояло очень много костылей, и я эти костыли принимал за винтовки. Мне казалось, что это такие винтовки. Но это, Ирк, может быть, уже такая лирика… Чуть-чуть об этом, наверное, надо тебе будет написать, чуть-чуть.

– Сколько эвакуация продлилась?

– Три года. В 43-м под самый Новый год мы вернулись в Москву. По-моему, так. Как мне кажется. Ну, значит, два года…

– И жили на Красных воротах, да?

– До войны жили на Цветном бульваре, а после войны – у Красных ворот. Мы жили в доме два дробь шесть по Хоромному тупику. Про костный туберкулез, которым я переболел, можно не говорить. Это не обязательно, хотя тут я получил костный туберкулез, в Москве уже. Видимо, был очень ослаблен тогда. Но об этом не надо говорить. 45-й год – школа. 657-я школа на улице Чаплыгина. От школы, из всей этой истории у меня остался один друг – это Вячеслав Трофимович Кабанов. Который сейчас писатель сам и главный редактор издательства «Книжная палата». Это действительно достойный человек, мы с ним просидели вместе на одной парте шесть, по-моему, лет.

– Вы писали в повести своей, что там был потрясающий учитель литературы, одним пронзительным взором превращавший двоечников-рецидивистов в троечников3.

– Да-да. На меня, конечно, огромное влияние оказал Владимир Николаевич Протопопов, как мне кажется – величайший из учителей, умеющий находить совершенно неординарные подходы к делу, к любой теме. Вот недавно мой рассказ (а у меня есть описание, как Владимир Николаевич входит в класс Там же.4 ) дошел до какой-то женщины в Америке, она написала Киму, и Юлик передал мне это письмо, в котором она (я так, для тебя рассказываю, не обязательно об этом писать) описывает, как он вошел к ней в класс. Мне было смешно безумно. Он вошел, брякнул свой рюкзак на стол, это все описано и у меня, снял шапку, а они еще его не видели никогда, подошел к окну, распахнул окно настежь, борода развевается. Он встал и запел (поет басом. – И. С. ): «Среди долины ровныя, на гладкой высоте». И спел всю песню «Среди долины ровныя».

– Урок литературы, да?

– Урок литературы. Ученики просто отпали, очевидно, от обалдения, они не знали, что делать. Владимир же Николаевич поклонился и сказал: Так начинается пьеса Островского «Гроза». (Смеется. – И. С.) Вот какой это был человек: он завоевывал сразу. На меня, конечно, он оказывал тоже совершенно магнетическое действие.

– Можно ли сказать, что есть и его заслуга в том, что вы стали писателем?

– Без всякого сомнения. Я тебе скажу так… неординарность мышления, неординарный подход к делу, огромная ласка по отношению ко мне (все-таки я понимал, что это величина, а не просто так), особая, как мне кажется, любовь ко мне, но это, может быть, и другие так понимали… И главное, ты знаешь что – утверждение того, что я личность. Обычно все говорили: Коваль – двоечник, говно. А этот никогда так не говорил, я был для него один из выдающихся… людей… мира… Так сказать.

– Мне кажется, что порой сильные личности даже больше нуждаются в таком приятии и дружеской поддержке.

– Ты знаешь, в чем дело. Я нуждаюсь в ней постоянно. В поддержке я нуждаюсь постоянно, ибо переживаю каждый миг своей жизни. Скажем, сегодня я разговаривал с издателем по поводу роскошного издания «Суера» 5, и он мне сказал: Юрий Осич, отложим разговор до августа. Ну до августа. Чего-то спонсор деньги не дает, до августа отложим разговор… Для меня это невыносимо слышать. Мне тяжело слышать. Я начинаю подозревать его. Он говорит: Мне очень понравился текст. (Меня резануло слово «текст».) И мне, и главному редактору, нам очень понравилось, но спонсор, в общем, не дает денег, и так далее… Я начинаю думать, что это завуалированная форма отказа. Возможно, что и нет, понимаешь. Но я буду думать и так. Вот эта бесконечная ранимость, известная вам…

– Да уж!

-..и в просчете варианта она все время есть. То есть я всегда, всю жизнь нуждался в поддержке. Всегда, всю жизнь. В любых моих достижениях меня не интересуют мои достижения. Не интересуют. Ну получили мы премию, ну мы рады, выпили, закусили, но это ничего… Когда мне говорят: Мне нравится ваша книга «Недопесок». Я говорю:

  1. Борис Иосифович Коваль – брат писателя.[]
  2. В связи со стилистической спецификой разговорной манеры Ю. Коваля – сбивчивым обилием косвенно-прямой речи внутри основного монолога – интервьюер с благословения редактора позволяет себе определенные пунктуационные вольности.[]
  3. Повесть «От Красных ворот».[]
  4. []
  5. Последний роман Ю. Коваля «Суер-Выер» (М., «Вагриус», 1998) был напечатан уже после его смерти и не в том издательстве, с которым вел переговоры сам Юрий Иосифович.[]

Цитировать

Коваль, Ю. «Я всегда выпадал из общей струи». Экспромт, подготовленный жизнью. Беседу вела И. Скуридина / Ю. Коваль // Вопросы литературы. - 1998 - №6. - C. 227-272
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке