№6, 1998/Филология в лицах

Печальная повесть о горестной судьбе («Станционный смотритель» Пушкина)

О «Повестях Белкина», первых реалистических произведениях, в русской прозе, существует огромная научная литература, в которой решаются главным образом две проблемы: проблема соотношения автора – Пушкина и повествователя – Белкина, а также проблема пушкинского реализма в его связях с сентиментализмом и романтизмом в русской и западноевропейской литературе.

Кроме того, не решен вопрос о мере единства и цельности этого художественного текста. Можно ли изучать отдельные повести как самостоятельные произведения, или композиционный принцип «цикла» имеет принципиально важное значение? В новой монографии по данной проблеме современный исследователь С. Шварцбанд приходит к однозначному выводу, что повести, написанные осенью 1830-го, сложились в нечто целое не ранее лета 1831 года, что «смоделированной системе одного произведения иерархически была соподчинена другая – из пяти повестей, каждая из которых существует самостоятельно… и категорически сопротивляется любому воздействию со стороны первой системы» 1.

Более осторожное высказывание принадлежит С. Бочарову, который говорит о циклизации как о «завершенности второго порядка»: «В составе цикла, объятые авторством Белкина, повести сохраняют свободное существование; их можно читать отдельно, до известной степени можно читать «без Белкина» – однако лишь до известной степени» 2.

Конечно, для целостного изучения каждой повести, требующего в идеале выявления и осмысления наибольшего количества уровней и граней, необходимо рассматривать ее в контексте и цикла, и литературного процесса (сентиментализм – романтизм – реализм) и в самых разнообразных связях с русской и западноевропейской литературой. Но, видимо, слишком категоричен в своем утверждении В. Гиппиус: «»Станционный смотритель» Пушкина непонятен вне широкой историко-литературной перспективы, вне Бомарше, Лессинга, Шиллера, вне «Бедной Лизы» Карамзина…» 3. Учитывая уровень решения этой проблемы в современной пушкинистике, можно предположить, что ядро в понимании нравственно-духовного смысла повести достаточно ясно осознается и вне цикла и широкого контекста.

Прежде всего необходимо точно определить главную тему этой повести, выяснить, о чем она. Правы ли те исследователи, которые понимают «Станционного смотрителя» как историю постепенной гибели «маленького» человека, дочь которого была увезена богатым гусаром (А. Лежнев, Г. Макогоненко и др.), или как «историю о дочери, которая предает родителя» 4, или как «пародию на евангельскую притчу о блудном сыне»? 5

С нашей точки зрения, это повесть о судьбе Самсона Вырина и его дочери. Уточним: о горестной (или печальной?) судьбе смотрителя и счастливой (или благополучной?) судьбе Дуни. Эта тема определяет и главную проблему: почему именно так сложились их судьбы?

Для глубокого понимания произведения очень важно выявление и осмысление непосредственного и целостного восприятия его читателем. Чувства и переживания читателя – ключ к постижению произведения. Именно чувства читателя очень часто помогают верно понять главное, они требуют своей проверки, подтверждения анализом.

Прав ли В. Хализев в том, что «у читателя остается непросветляюще-скорбное ощущение бессмысленности и неискупимости происшедшего, главное же – внутренней непримиренности с участью героя»? 6. Прав ли Н. Гей, считающий, что в финале повести «звучит подлинно трагический реквием и по отцу и по дочери»? 7При разговоре о «Станционном смотрителе» очень важно разобраться, почему у многих читателей при чтении последней страницы повести, несмотря на искреннюю и сильную боль за умершего «бедного смотрителя», доминирует светлая печаль и глубокое душевное успокоение вместо желания судить и обвинять Дуню и Минского за жестокость и эгоизм. Из этих чувств естественно рождается вопрос: кто виноват в смерти Самсона Вырина? Исследователи предлагают разные объяснения.

  1. Во всем виноваты Дуня и социальный строй, считают Н. Петрунина, В. Кулешов, П. Дебрецени8.
  2. Виноваты Минский и Дуня, которая от отца «ушла по своей воле… не бросилась к нему, когда он разыскал ее, но ужаснулась, дала вытолкать, не вернула его» (А. Лежнев) 9.
  3. Главная вина ложится на самого смотрителя, который находится во власти «ложной идеи» (М. Гершензон), склонен к родительскому деспотизму (В. Узин), «погублен некритическим доверием к расхожим истинам» (А. Жолковский), превратился «в добровольного раба, в покорную ударам судьбы жертву» (Г. Макогоненко), который «погиб из-за колебаний и нерешительности» (А. Чернов)10.
  4. Виноваты «диктаторы» Минский и Вырин, которых «Пушкин внезапно и почти неприметно ставит… на одну доску… В них обоих по-разному, но заложена и действует, определяя многое, претензия одного человека определять судьбу, жизнь и даже счастье другого» (Н. Гей)11.
  5. Виноваты все герои, «стиснутые господствующими установлениями» (В. Хализев) и «личными эгоистическими стремлениями» (В. Гиппиус); «социальное положение и личные интересы трех в общем-то неплохих людей неотвратимо приводят к разладу» (М. Гиршман)12.
  6. Причина трагедии в «социальной бездне», в «жестких и жестоких социальных закономерностях, управляющих современным Пушкину обществом» (В. Вацуро), в «катастрофичности общего порядка, где скачок незнатного человека на иную, более высокую ступеньку социальной лестницы чреват трагедией» (В. Коровин)13.
  7. По мнению Е. Маймина, никто не виноват: «В повести Пушкина и смотритель хорош, и Дуня хороша, и не плох гусар – но это не мешает быть беде и горю. Повесть по своему характеру не обличительная, а эпическая…»14.

Чем объяснить такое разночтение? Видимо, не только многозначностью художественных образов, не только тем, что практически нет исследований с последовательным анализом всей повести, так что каждый, выстраивая свою концепцию, опирается главным образом только на отдельные элементы произведения, но и тем, что у многих литературоведов доминирует рассудочное сознание и утрачен природный дар непосредственности и остроты в восприятии художественного слова, простоты и глубины его понимания сердцем, чувствами, «безусловной доверчивости и серьезного благоговения в восприятии» (И. Ильин), детской «причастности к тайнам» (А. Блок). В одной из своих статей Д. С. Лихачев заметил, что литературоведы, то есть люди, которые профессионально занимаются изучением литературы и для которых произведение является только предметом исследования, часто утрачивают способность к непосредственному эмоционально-образному восприятию литературы.

Итак, перейдем к анализу повести. Для начала важно установить, что общего у мнимого автора, рассказчика печальной истории, и подлинного автора, Пушкина, художника с гениальным даром. Что их сближает? Ответ мы найдем в конце первого абзаца повести: «Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много любопытного и поучительного». Эта же деталь повторяется и на последней странице произведения: «Какая барыня?» – спросил я с любопытством».

Современный исследователь полагает, что «благодаря неоднократному повторению в повести слов «любопытство» и «любопытный» рассказчик и стоящий за ним Белкин… снижаются Пушкиным; участь Вырина и Дуни взывает к чувствам куда более серьезным, нежели простое любопытство» (В. Хализев)15. Но если мы поднимемся над бытовым пониманием этого слова и, перейдя на уровень бытия, соотнесем пушкинский текст с гоголевским, с началом шестой главы «Мертвых душ» («Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, – любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд… Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно…»), то мы увидим в любопытстве рассказчика бесценный детский дар природы, который способны сохранить в себе немногие люди, и прежде всего поэты, люди с поэтическим мироощущением. Кроме того, по мнению А. Чичерина, у Белкина и подлинного автора есть еще «немало и общего: ясность души, отчетливость слова, отсюда и световой характер письма»16.

Почему изменилось отношение рассказчика к станционным смотрителям и почему «негодование» на них сменилось «искренним состраданием»? Почему в «диктаторе» и «враге», относящемся к «извергам человеческого рода», рассказчик увидел «сущего мученика четырнадцатого класса», а в его службе – «настоящую каторгу»? Что помогло прозреть рассказчику и подняться до уровня авторской, пушкинской позиции?

В тексте можно найти два ответа: ближайший – это красота Дуни («Красота ее меня поразила»), дальний – это горестная судьба старого смотрителя. Из рассказа смотрителя мы узнаем, что красота Дуни поражала всех проезжающих: «Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать аль отужинать, а в самом деле только чтоб на нее подолее поглядеть.

Бывало, барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает».

Удивительная красота Дуни оказывала чудесное, преображающее воздействие на всех людей, делая их добрыми и пробуждая в них высокие чувства, изменяя состояние их души. Вообще красота занимает особое место в художественном мире Пушкина. Она царит в нем, озаряя своим светом все его творчество. Вяч. Иванов в замечательном эссе «Два маяка» писал о «внутренней соприродности Красоты и Добра» у Пушкина. Это одна из главных мыслей его статьи. Красота является основой пушкинского идеала, «главной святыней пушкинской поэтической религии» (И. Сурат). Можно вспомнить толстовского героя Николеньку, через красоту природы вдруг открывшего, что «красота, счастье и добродетель – одно и то же». Подлинная красота естественно вызывает у человека чувство радости, счастья, делает его добрым и открытым миру, помогает победить, преодолеть в себе низкие чувства и пороки.

«Красота ее меня поразила». В этой фразе, по-пушкински емкой, лаконичной и наполненной глубоким смыслом, близкой к тому идеалу, о котором сказал Г. Гуковский («Ее идеал и предел – нераспространенное простое предложение»), два слова – «красота» и «поразила» – являются ударными, освещающими всю повесть. В дальнейшем читателя поражают и внезапный отъезд Дуни, и ее неожиданно счастливая судьба.

Очень важно увидеть, где, в каких элементах структуры целого рождается художественная идея и как дальше развивается. В «Станционном смотрителе» главная идея повести, в значительной степени объясняющая судьбу отца и его дочери, раскрывается уже в самых первых словах Самсона Вырина о Дуне: «»Это твоя дочка?» – спросил я смотрителя «Дочка-с, – отвечал он с видом довольного самолюбия, – да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать».

Вспомним высказывание Гоголя о произведениях Пушкина: «В каждом слове бездна пространства…» («Несколько слов о Пушкине»). Именно эта «бездна» и позволяет в простом описании уловить глубинную сущность человека, жизни, бытия. Будем постоянно помнить и то, как сам Пушкин еще в 1822 году определил главные принципы прозы, которые и реализовал потом в «Повестях Белкина»: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». Понятно, что здесь речь идет не о чисто логической мысли, но поэтически-конкретной, осуществленной в художественном повествовании.

Красивая, разумная, проворная, с голубыми глазами («она потупила большие голубые глаза»), вызывающими у читателя ассоциации с нравственной чистотой и душевной глубиной человека (душа чистая и бездонная, как ясное небо), – в этих определениях17 весь характер, вся личность, вся судьба Дуни. В них выражено идеальное сочетание разных граней русского женского национального характера, необходимое и для благотворного влияния на других людей, и для личного благополучия и счастья, и для выполнения главной природной и божественной миссии – защиты, сохранения и продолжения жизни. Сама последовательность первых трех определений говорит о строгой иерархии основных жизненных ценностей, а эта иерархия, как отмечают многие исследователи, постоянно присутствует в художественном мире Пушкина.

Такое понимание пушкинской героини подтверждается последней страницей повести, на которой автор словами мальчика ясно и точно раскрывает свою позицию, свое отношение к Дуне: «Прекрасная барыня… добрая барыня… славная барыня!..» И многие читатели безошибочно это чувствуют и не судят Дуню, не обвиняют ее в жестокости и эгоизме. Таким образом, мы обозначили первое и последнее звено в линии Дуни, характера ясного, определенного, цельного.

  1. С. М. Шварцбанд,»История «Повестей Белкина», Иерусалим, 1993, с. 132.[]
  2. С. Г. Бочаров, Поэтика Пушкина. Очерки, М., 1974, с. 147.[]
  3. В. В. Гиппиус, От Пушкина до Блока, М. – Л., 1966, с. 18.[]
  4. Пол Дебрецени, Блудная дочь. Анализ художественной прозы Пушкина, СПб., MCMXCV, с. 139.[]
  5. Е. Перемышлев,»Приличные немецкие стихи…». – «Литература», 1996, N 41.[]
  6. В. Е. Xализев, Пушкинское и белкинское в «Станционном смотрителе». – «Болдинские чтения», Горький, 1984, с. 22 – 23.[]
  7. Н. К. Гей, Проза Пушкина, М., 1989, с. 40.[]
  8. Н. Н. Петрунина,О повести «Станционный смотритель». – В кн.: «Пушкин. Исследования и материалы», т. XII, Л., 1986, с. 102; В. И. Кулешов, Пушкин. Жизнь и творчество, М, 1994, с. 194; Пол Дебрецени, Блудная дочь, с. 140.[]
  9. А. Лежнев, Проза Пушкина, М., 1966, с. 218.[]
  10. М. Гершензон, Мудрость Пушкина, М., [1919], с. 126; В. С. Узин, О «Повестях Белкина», Пб., 1924, с. 55; А. К. Жолковский, Блуждающие сны и другие работы, М., 1994, с. 104; Г. П. Макогоненко, Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы, Л., 1974, с. 148; А. В. Чернов, Нравственно-философский смысл категории «опыта» в «Станционном смотрителе». – «Болдинские чтения», Горький, 1990, с. 140.[]
  11. Н. К. Гей, Проза Пушкина, с. 32.[]
  12. В. Е. Хализев, Пушкинское и белкинское в «Станционном смотрителе», с. 22; В. В. Гиппиус, От Пушкина до Блока, с. 21; М. М. Гиршман, Литературное произведение. Теория и практика анализа, М., 1991, с. 97.[]
  13. В. Э. Вацуро, Записки комментатора, СПб., 1994, с. 46, 47; В. Коровин, Лелеющая душу гуманность, М., 1982, с. 143.[]
  14. Е. А. Маймин, Пушкин. Жизнь и творчество, М., 1981, с. 144.[]
  15. В. Е. Xализев, Пушкинское и белкинское в «Станционном смотрителе», с. 25.[]
  16. А. В. Чичерин, Ритм образа, М., 1980, с. 179.[]
  17. А. Чичерин, характеризуя стиль Пушкина в законченных прозаических произведениях, отмечает, что эпитет у него определяет «не мгновенное данное состояние данного персонажа, а устойчивое свойство» (А. В. Чичерин, Возникновение романа-эпопеи, М., 1958, с. 139).[]

Цитировать

Влащенко, В.И. Печальная повесть о горестной судьбе («Станционный смотритель» Пушкина) / В.И. Влащенко // Вопросы литературы. - 1998 - №6. - C. 94-114
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке