Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2017/Хроники

Владелец шарманки: жизнь, поэтика и записные книжки Александра Цыбулевского

…стихи ваши получили признание и еще долго имели определенное хождение у любителей… Да и проза ваша нравилась — этакие руины, развалины несостоявшихся стихотворений.

А. Цыбулевский

Тбилисский зачин

Тбилиси, Тифлис — горбатый («Мне Тифлис горбатый снится…», О. Мандельштам) островок лирики в эпическом просторе Грузии. Этот удивительный город, зачатый и зажатый горами, город-ладонь с мутноватой жилкой Куры посередине — сколько пропеченных крыш, сколько гортанных балконов и граненых подвалов емлет он в себе, сколько судеб!

…Судьбы. Пронзительно прижизненное небытие Пиросмани, поразительная прижизненная слава Галактиона.

Многих вскормил Тбилиси, и среди них — поэт Александр Цыбулевский:

…А под балконами наклон горы,

Чреватые подвалами панели.

Дворы, дворы. Неведомые цели

Поэзии. Еще, еще дворы[1].

Воистину Тбилиси — почва, корни и воздух стихов Цыбулевского. Недаром поэтическая часть его книжки «Владелец шарманки» озаглавлена так: «Карусельный спуск. Винный подъем (из названий Тбилисских улиц)».

Поэт ходил по своему городу, улыбался его небу, присаживался на его ступеньках, парапетах, скамейках, что-то записывал. Он смотрел — и видел. Вслушивался — и слышал:

А стихи — чего там в самом деле! —

что, откуда и куда идет…

Вот опять на улице Шавтели[2] —

Робкий моложавый идиот.

Возле колокольни Анчисхати[3]

Семечки грызет он до сих пор.

Он не повод, но волна окатит —

Кажется, величиной с собор.

Поднялась и сразу не опала.

Эти краски чересчур густы.

Лучше нет на свете матерьяла,

Матерьяла лучше пустоты.

Пустота ночная и речная,

Подле горько плачущей горы.

Что-то про себя припоминая —

Звук неразговорчивый Куры.

У горы аптекарские дозы

Хлещут вволю и не про запас,

Все текут, не иссякают слезы,

Говорят — целебные для глаз.

Ими лоб когда-нибудь умою —

Третий глаз предчувствуя на нем.

Пустота не хочет быть немою —

Отдает мне комнату внаем.

Что ж увидит, что узреет око —

Немощному глазу вопреки?

Просыпаюсь высоко-высоко…

И Кура название реки.

Да, Тбилиси, Тбилиси детства, маленькое шальное пространство с несъедобными висюльками — это, оказывается, не только материнская, питательная среда поэта Цыбулевского, но и эквивалент всего остального мира, быть может, даже критерий его подлинности или насущности. Недаром в стихотворении, посвященном замечательной тбилисской художнице Гаянэ Хачатрян[4], поэт обронил: «Один Тифлис под всеми небесами…»

В судьбе Тбилиси и творчестве Цыбулевского есть нечто общее, роднящее их: это естественное слияние двух мощных потоков — великой русской и великой грузинской культуры. В его русских стихах неуловимо-отчетливо слышны не только отзвуки и отголоски характерного грузинского говорения по-русски, но и собственно грузинские стиховые мелодии и речевые интонации.

Вот, например, лаконическое стихотворение «Равновесие» (давшее название поэтической части книги «Владелец шарманки»):

Все равно куда — что сперва, что потом.

Но всегда навсегда — только пусть:

Карусельный спуск, Винный подъем.

Винный подъем. Карусельный спуск[5].

Здесь топонимически заданы и фонетически подхвачены гортанная твердость и мурчащая мужественность отрывистой грузинской речи. Стихотворение написано как бы с грузинским акцентом. В записной книжке № 44 Цыбулевский признается: «Я лишь фонетически пишу> на русском, а говорю на заветном — древнегрузинском»[6].

И по этой черте — сквозной в творчестве поэта — можно видеть, как пограничное, точнее, посольское бытие между двумя великими поэтическими культурами сделало его не только переводчиком, но еще как бы и переносчиком с великого грузинского языка на великий русский.

Но довольно о географии. Поговорим о биографии Александра Цыбулевского и о его поэтической судьбе…

От Ростова до Рустави

Александр Семенович — Шура — Цыбулевский родился 29 января 1928 года в Ростове-на-Дону. Но с самого раннего детства — с двухлетнего возраста — и до смерти (17 июня 1975 года) он прожил в Тбилиси, если не считать пятилетней «путевки» в Рустави от НКВД.

Отец, Семен Яковлевич, 1897 года рождения, был из Одессы, откуда и переехал в Ростов. Переехал потому, что в годы нэпа владел часовой мастерской, где содержал наемных трудящихся, из-за чего поступить в Одессе в вуз его сын не смог бы. Спокойный, представительный, авторитетный, умевший налаживать и улаживать дела. Лично на слух он не жаловался, но в Тбилиси стал председателем республиканского Общества глухих и главой артели глухих стариков, выпускавших пояса из кожи. Он частенько наведывался в Москву, где — замужем за известнейшим почвоведом Виктором Абрамовичем Ковдой (1904-1991) — жила его сестра[7]. Главной целью его поездок в столицу были снабженческие и сбытовые дела артели.

Его тбилисская юность была связана с двумя адресами — Новоарсенальная, 18 и Дзержинского, 6. Дела у отца шли неплохо, и, пока он был жив, никакой нужды семья не испытывала. Но отец умер рано — в 1955 году, едва успев поприветствовать сына, вернувшегося из лагеря годом раньше.

Но и при живом отце всем в семье заправляла Елизавета Исааковна, Шурина мама[8]. Своего единственного сына она воспитывала (или думала, что воспитывает) посредством перманентных наставлений, а поскольку он ее явно недостаточно слушался, то и шумных скандалов. (Из ее высказываний: «Шура разве еврей? Шура идиот!..» и т. п.)

Одним словом — классическая «идише мама» со всем невыносимым неистовством ее любви. Такое отношение, как, впрочем, и перебранки, совсем неплохо вписывалось в коммунальный уклад тифлисских дворов: у соседей, среди которых были и грузины, и армяне, тоже было свое право и на семейные скандалы, и на «правильные советы» любимым соседям. Маму же Шура не слушал, точнее, не слышал. Но он ее щадил и соприкасаться с ней старался как можно меньше (тактика, вероятно перенятая от отца).

Шура учился в 9-й русской школе (в районе им. 26 Бакинских комиссаров). В аттестате, который он получил 28 июля 1945 года, пятерки стоят по всем предметам, кроме трех — четверки по геометрии, по русскому языку и по русской литературе.

NB! Sic! По русскому языку и по русской литературе?

Но это не помешало ему поступить именно на русское отделение филфака Тбилисского университета. В той же 11-й группе, что и он, учились студенты постарше, например бывшие красноармейцы Алексей Силин и Булат Окуджава, долговязый грек Лев Софианиди (Левка), родившийся в 1926 году не где-нибудь, а в Герцогстве Люксембургском! Или факультетские красавицы — Ара Арутюнова, Элла Горелова и Нора Атабекова.

Все — или почти все — вертелось тогда вокруг стихов: о них спорили, из-за них ругались, ради них тут же мирились, снова читали и снова спорили, все, разумеется, писали и сами… Главным авторитетом и ментором в вопросах поэзии, равно как и первым синдиком поэтического цеха, был Шура Цыбулевский. Он был на четыре года младше Булата, уже печатавшегося в многотиражке «Боец РККА»[9], но именно он стал для Окуджавы первым читателем и старшим товарищем[10]. Это он указал Булату на его главные дефекты того времени — упоение собой и дефицит эрудированности, распахнул для него окна в мир не только русской, но и мировой поэзии и прозы (Цвейг, Пруст, парнасцы).

При газете «Заря Востока» в годы войны сбилась группа поэтов и прозаиков, она именовалась МОЛ. Ее лидером был Густав Айзенберг-Гребнев (он же Густик)[11], ходили в нее и Элла Маркман, и Гия Маргвелашвили. Как-то пришли и трое старшеклассников из 43-й школы — Роман Чернявский, Шура Цыбулевский и Рашид Кетхудов. После войны МОЛ как-то рассосался, но Чернявский организовал свой литературный кружок — «Соломенная лампа», куда входили и Шура, и Рашид, и Юлик Эдлис[12], и Эллкин, как звал Коммунэллу Маркман Шура.

А 18 мая 1948 года Александра Цыбулевского и Льва Софианиди арестовали, обвинив в недонесении на студенческую подпольную организацию «Молодая Грузия», в которой оба не состояли. Да и самой организации де факто не было, зато была другая, более ранняя, школьная. В 1943-1944 годах шестеро учеников двух соседних школ — Теймураз Тазишвили, Элла (Коммунэлла) Маркман, Юрий Липинский, Александр Балуашвили, Наур Маргания и Дурмишхан Алшибаев — сбились в подпольную стайку с громким названием «Смерть Берии!». У каждого в семье был кто-то репрессирован: Тэмка утверждал, что его отца, дворянина, 14 декабря 1937 года застрелил лично Берия. Как и отца Эллы — Моисея Маркмана, директора Центрального строительного треста Грузии. Вот шестеро побратались и занялись писаньем и раскладыванием по почтовым ящикам листовок: «Граждане, оглянитесь вокруг! Лучшие люди расстреляны или погибли в застенках НКВД. Мерзавцы в синих фуражках полностью распоряжаются жизнью каждого из нас!..»

Когда Фанни Соломоновну Маркман, мать Эллы, арестовали и отправили на пять лет в АЛЖИР[13], Элла с сестрой Юлей осталась в родном городе под присмотром бабушки и тети. Достоин фиксации следующий случай, невероятный для любого другого советского города, кроме Тбилиси. После ареста матери девочки неделю прятались у родственников, а когда вернулись, то оказалось, что в их бывшей — ныне опечатанной — квартире забыли кошку. Голодная, она истошно мяукала, просила есть, и тогда только что вышедшие из подполья сестрички… поехали в НКВД! Плачущих, их провели к какому-то большому начальнику, которому они рассказали про кошку, добавив, что и сами перестанут есть, если ее не выпустят. Начальник, видимо, этого страшно испугался, раз послал с ними человека, который приехал и освободил кошку.

Странно, что «Смерть Берии!» не накрыли и не раскрыли еще во время войны! Но когда весной 1948 года Тэмка Тазишвили предложил воссоздать ячейку, то повзрослевший Алшибаев, испугавшись, написал 7 апреля в МГБ упреждающий донос. После чего всю шестерку, и доносчика в том числе, арестовали в разных городах (Эллу Маркман, например, 20 апреля). Заодно схватили и парочку их друзей, а именно Софианиди и Цыбулевского.

21 и 22 сентября 1948 года восемь человек судили в Тбилиси, в Военном трибунале войск МВД Грузинской ССР. Сам суд, по словам Коммунэллы Маркман, был праздником: наконец-то все увидели друг друга и — «принесли друг другу подарки. Я помню, Шурка Цыбулевский — редкость! — туалетное мыло мне подарил тогда. Они туалетное мыло из маминых передач вынимали, потому что в это время, в 48 году, с мылом плохо было, и себе забирали, наверное. А Тэмка подарил тот платок с кровью, когда ему на допросе> выбили зубы»[14] [Интервью…].

Дело было абсурдное, высосанное из пальца, но зато срока реальные, точнее, как раз нереальные — запредельные, максимальные! Шестерых заговорщиков, включая доносчика, по статьям 58-2, 58-8, 58-10 ч. 1 и 58-11 Уголовного кодекса Грузинской ССР суд приговорил к 25 годам ИТЛ и 5 годам поражения в правах с конфискацией имущества. А еще двоих, Шуру и Левку, — «за недонесение» (по статье 58-10 ч. 1) — к 10 годам ИТЛ.

ГУЛАГ разметал подельников. Элла отбарабанила более 7 лет на общих работах: строительство домов и дорог, лесоповал. В Инту она прибыла доходягой — настолько изнурителен был этап через Ростовскую и Свердловскую пересылки, но в лагере пришла в себя и оправилась. А когда она пришла в себя, то, говорят, своим жизнелюбием и силой воли спасла не одного заключенного. А Шуру — и не спрашивайте, каких усилий это стоило его маме, — оставили, можно сказать, под боком: в Рустави.

Освободились все в 1956 году, а самые младшие — Маргания, Цыбулевский (и, возможно, Софианиди) — даже немного раньше: в 1954 году[15]. Постепенно все (кроме Липинского) вернулись в Тбилиси. Шура тогда (а может, и раньше?) влюбился в Эллу, и его, как сказал В. Ковда, «можно было понять».

Шестерку реабилитировали в 1968 году, по инициативе (sic!) все того же «активиста» — Алшибаева[16]. А Цыбулевского — на целых 11 лет раньше: 7 декабря 1957 года.

Рустави с его стройкой металлургического комбината, конечно, не Кенгир и не Воркута с Интой с их общими работами, но ведь и не Боржоми. Вернулся Цыбулевский оттуда больной и разбитый, своими инфарктами и ранней смертью он во многом обязан этим годам.

Он не любил вспоминать те годы, но кое-что из лагерной жизни попало в его стихи, прозу и устные рассказы. Борис Гасс[17] заметил, что в основном это были эпизоды, в которых он сам, Александр Цыбулевский, выглядел комично. Но был и рассказ о двух религиозных евреях, в лагере, вопреки всему, соблюдавших кашрут: все дерутся за баланду, а они — поев или не поев, неважно, — ведут религиозные споры.

Сам Цыбулевский был евреем секулярным, но к иудаизму и его истинным представителям относился с огромным уважением. Нисан Бабаликашвили, один из ближайших его друзей по Институту востоковедения, был сыном раввина Израиля Бабаликашвили. Свои долгие беседы с ним Шура называл «кратким курсом моего еврейского университета» [Бабаликашвили: 11].

С cолагерниками Шура поддерживал отношения, любил их, радовался встречам. Но однажды, как вспоминали очевидцы этой сцены — Шура Гвахария и Гоги Антелава, он едва не упал в обморок. Проходя мимо гостиницы «Интурист», он вдруг увидел лысого человека с авоськой в руках, мирно шедшего куда-то по своим делам. А Шура побледнел, остановился и еле выдавил из себя: «Это Павел Куциава, мой следователь, он меня бил, издевался…» [Недоспасова и др.: 222]

Тбилиси

Еще до реабилитации Цыбулевский попытался поступить в московский Литинститут, но безуспешно: помехой стала не национальность, а неснятая судимость.

15 января 1958 года Шура подал заявление на восстановление в Тбилисском госуниверситете им. И. В. Сталина, и уже 21 января его приняли на третий курс. Назначили и стипендию (133 рубля). Еще будучи студентом, стал писать в местную «молодежку» — газету «Молодой ленинец».

3 мая 1960 года Цыбулевский защитил дипломную работу на тему «Метафоры и сравнения». И уже 29 июня 1960 года он получил диплом по специальности «Русский язык и литература». Приобретенная профессия — филолог, преподаватель русского языка и литературы средней школы[18].

Но средняя школа так и не дождалась свежеиспеченного педагога. 22 октября 1960 года Александра Цыбулевского, прекрасного фотографа, взяли на работу в Институт востоковедения АН Грузинской ССР, куда его пригласил академик Георгий Васильевич Церетели, основатель и директор института, носящего сейчас его имя (он же Высокий Спутник из прозы «Шарк-шарк»). Должность — заведующий фотолабораторией, миссия — фиксировать события и экспедиционные находки.

Очень быстро Цыбулевский познакомился и подружился со многими замечательными коллегами — востоковедами и искусствоведами, филологами и библиотекарями. Благодаря Институту он довольно много путешествовал — как по Грузии, так и вдали от нее — по Дагестану или Средней Азии. Его среднеазиатская и дагестанская командировки вошли в ткань его прозы («Хлеб немного вчерашний» и «Шарк-шарк»).

Прежде чем переехать в современное здание на проспекте имени Церетели (!) вблизи парка Ваке, Институт помещался в одном крыле бывшего Заведения св. Нины[19]. Над лестницей, в маленькой каморке, была «оборудована» фотолаборатория, в которой постоянно горел красный свет, и Шура либо кудесничал, сгорбившись, с проявителями, либо сидел в «предбаннике» и читал (а наверняка и размножал фотоспособом) все новые книги прекрасного издательства «Самиздат».

«Кто?» — спрашивал он, не поднимая головы, если кто-то открывал дверь. А иногда и сам стоял на лестничной площадке и зазывал к себе, после чего отрывал востоковедов от востоковедения, подолгу читая русские стихи или прозу. И это было не саботажем, а личным вкладом в создание творческой атмосферы.

Кстати, научная работа самого Цыбулевского выходила за рамки фотографии, фотометрии и фотокопирования: однажды, например, им была обнаружена ценнейшая древняя рукопись — стихотворный вариант грузинской версии повести о Варлааме и Иоасафе XVII века. Об этом писалось в республиканской печати, а Симон Чиковани сказал: «Для меня несомненно, что это — находка поэта».

Эта же история в изложении Вадима Ковды, двоюродного брата Шуры:

Однажды он заехал в какой-то городок, в старинный парк, увидел дупло и сообразил, что оно было на высоте 3,5 метров, а лет 200 назад оно было несколько ниже. Он не поленился, влез рукой в это дупло и вытащил грузинскую поэму XVII века <...> Но это поразительно, что человек сообразил, что надо влезть на дерево и сунуть руку в дупло. На какой-то период он стал национальным героем Грузии! [Нерлер 2011]

Если же посмотреть на его собственные художественные фотоработы — портреты, пейзажи, натюрморты, — то понимаешь, что и фотографию он явно рассматривал как разновидность поэзии. Как точно сформулировал В. Ковда, «его душа в них выражается не менее, чем в стихах» [Нерлер 2011].

Удивительнее другое: он и поэзию воспринимал и рассматривал как своего рода разновидность фотографии — магниевой вспышки, на мгновение выхватывающей лучиком след убегающей от щелкнувшего затвора повседневности. Со временем он даже выработал основанную на этом собственную оригинальную поэтику, зарождение и прорастание которой так хорошо отразилось в записных книжках[20].

Шура был довольно высоким, сильным и красивым человеком, застенчивым и немного теряющимся в женском обществе. Открытое и доброжелательное, немного удлиненное, матово-бледное лицо, обсыпанное веснушками, но при этом несколько задубевшее (как если бы оно специально обветривалось на море или в суровых экспедициях). Мягкая и добрая улыбка и по-ашкеназски печальные карие глаза располагали к себе. Жесткие (а ля Анджела Дэвис) темно-русые волосы граничили с рыжиной, но не переходили в нее.

Он был молчаливым, но не молчальником. Говорил медленно и негромко, очень сдержанно, был глубоким собеседником. Многие искали общения с ним в расчете именно на эти серьезность и глубину. Был он обаятельным и радушным гостеприимцем, о чем хорошо знали (и чем иной раз злоупотребляли) многочисленные московские друзья.

Где-то и однажды случилось, или стряслось, знакомство с Гией Маргвелашвили. Этот влюбленный в русскую поэзию грузинский филолог, этот тонкий и хитрый боец-шахматист на фронте возвращения русской литературы истомившемуся по ней читателю, этот гроссмейстер тостов, в искусстве импровизации которых он не знал себе равных, стал ближайшим Шуриным другом и чуть ли не его alter ego.

Впрочем, оба были классическими «беллАгвардейцами»[21], готовыми в мгновенье ока забыть обо всем и всех, в том числе и о друге, если на горизонте появлялась Ахмадулина. Недаром героиня этого культа не стала разъединять их в своих стихах:

Счастливица, знаю, что люди другие

в другие помянут меня времена.

Спасибо! — Да тщетно: как Шура и Гия,

никто никогда не полюбит меня.

Из московских гостей выделял и очень уважал — даже побаивался меткости оценок — Межирова, дружил с Владимиром Соколовым и Михаилом Синельниковым.

Тбилиси, Тифлис служил превосходной кулисой для одиноких или дружеских блужданий, предоставляя для вдохновения (не обязательно поэтического, довольно и кулинарного!) и тропинки Ботанического сада, и забегаловки на вокзалах, и каменные скамьи серных бань, и духаны на Земмеля или вокруг Колхозной, и хашные Авлабара. Нередко, после обхода избранных мест и посиделок с друзьями, Шура, Гия и кто-то еще заваливались как бы по контрасту — в по-московски опрятную и уютную квартирку Эмы и Симы Фейгиных. А если Тбилиси вдруг оказывалось недостаточно, а душа горела, то почему же не сорваться в Мцхету, Цхнети или в Самтавро?

Чаще всего Шуру и Гию видели вдвоем, но их, а точнее его компания, или его, Цыбулевского, круг был гораздо шире. Большинство входивших в него были художниками: тут и Гаянэ Хачатрян, и Гоги Мазурин, и Георгий Зурабов, и Александр Бажбеук-Меликов, и Василий Шухаев, и Кирилл Зданевич, и фотограф Додик Давыдов, и коллеги по институту: Шура Гвахария, Гоги Антелава, Нисан Бабаликашвили, Тамаз Чхенкели, неразлучные Тома Фрадкина и Ляля Пхакадзе. Разумеется, и Элла Маркман, и Левка Софианиди, живший, правда, не в Тбилиси, а в Цинцкаро[22] возле Марнеули. Как и Шурин солагерник — художник Валентин Сергеевич Контарев[23] — сухумский «Старик», постоянно возникающий у Цыбулевского на всех уровнях его словесности.

Увы, мало кто из тогдашних друзей, приятелей или гостей оставил хотя бы скупые, но письменные воспоминания о Шуре и об их круге общения. При этом почти все написавшие — литераторы: Эммануил Фейгин, Борис Гасс, Ушанги Рижинашвили, Хая-Мерав Бабаликашвили и даже Станислав Куняев (не без антисемитского запашка, как и все у него). Другие русские поэты — гости Тбилиси — составили авторский коллектив весьма обширного поэтического «Венка», посвященного Цыбулевскому.

Еще в начале 1960-х годов Шура влюбился в Киру Вольфензон, красавицу еврейских и польских кровей[24]. В середине 1960-х они поженились, а 1 января 1968 года у Шуры с Кирой родился сын, которого (видимо, для того, чтобы не путать с отцом) назвали Сашей. Примерно в 1970 году они съехались в одну квартиру (или «секцию», как тогда говорили) в многоквартирном доме на Коста Хетагурова, 4 — по-над Курой. Гаянэ первым делом украсила Шурину полуспаленку (она же полукабинетик) своей роскошной фреской. Появился и несколько более устойчивый быт, которым управляла — увы, по своему разумению — Жека, или тетя Женя[25], сестра Кириного отца. На кухне поселились птички — сначала канарейка, потом попугай Кирюша.

Но быт от этого не перестал быть менее тбилисским:

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2017

Литература

Абуашвили А. Критерий объективен // Вопросы литературы. 1978. № 5. С. 101-105.

Бабаликашвили Х.-М. Шура в нашем доме // Новости недели. Приложение «Еврейский камертон». 2016. Март. С. 11.

Быков Д. Булат Окуджава. М.: Молодая гвардия, 2009. (ЖЗЛ).

Дадашидзе И. Наш общий дом // Дружба народов. 1975. № 8. С. 279-281.

Диплом № 677612. Архивное дело № 7506, ТГУ им. Сталина.

Интервью с К. М. Маркман. Запись от 13 июля 2011 г. // Архив НИЦ «Мемориал» (СПб.). (Фонд в обработке).

Маркман-Радина (урожд. Шрайберг) Фанни Соломоновна // URL: http://www.gulagmuseum.org/showObject.do?object=50561 265&language=1.

Недоспасова М., Гвахария А., Антелава Г. Наш Шура Цыбулевский // Литературная Грузия. 1998. № 7-9. С. 221-224.

Нерлер П. Александр Цыбулевский, теоретик перевода // Дружба народов. 1979. № 1. С. 271-274.

Нерлер П. Из одного ключа… (Александр Цыбулевский и проблемы художественного перевода) // Мастерство перевода. 1979. Сб. 12. М.: Советский писатель, 1981. С. 246-269.

Нерлер П. Вечер памяти Александра Цыбулевского // Семь искусств (Интернет-журнал). 2011. № 21. URL: http://7iskusstv. com/nomer.php?srce=21.

Письма Марины Цветаевой // Новый мир. 1969. № 4. С. 185-214.

РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Д. 289, 474.

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 40. Д. 1370.

Рижинашвили У. Уроки лирики // Дом под чинарами — 1976. Тбилиси: Мерани, 1976. С. 118-126.

Розенблюм О. М. Окуджава в 1946-1948 годы // Вестник РГГУ. 2008. № 9. С. 161-166.

Сидоров Е. Дом под чинарами // Литературная газета. 1976. 24 марта. С. 6.

Трифонов Ю. Продолжительные уроки. М.: Советская Россия, 1975.

Цыбулевский А. Владелец шарманки. Тбилиси: Мерани, 1973.

Цыбулевский А. Ущерб. Лекция [и др. рассказы] // Дом под чинарами — 1975. Тбилиси: Мерани, 1975. С. 102-133.

Цыбулевский А. Стихи> // Литературная Грузия. 1978. № 9. С. 118-124.

Цыбулевский А. Высокие уроки. Поэмы Важа Пшавела в переводе русских поэтов. Тбилиси: Мерани, 1980.

Цыбулевский Александр. Поэтика доподлинности: Критическая проза. Записные книжки. М.: НЛО, 2017.

Чиковани С. Стихи Александра Цыбулевского // Цыбулевский А. Что сторожат ночные сторожа. Тбилиси: Литература да хеловнеба, 1967. С. 5-8.

Эта мудрая жизнерадостность моего народа. Б. Окуджаве — 60 лет / Беседовал С. Лабанов // Заря Востока (Тбилиси). 1984. 9 мая. С. 4.

Цитировать

Нерлер, П.М. Владелец шарманки: жизнь, поэтика и записные книжки Александра Цыбулевского / П.М. Нерлер // Вопросы литературы. - 2017 - №1. - C. 280-357
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке