№6, 1998/Заметки. Реплики. Отклики

В поисках жанра

Осенью 1891 года на русскую деревню надвинулось бедствие – жестокий голод. Тысячам и тысячам крестьян бесхлебье сулило разорение, болезни, гибель. Требовалось принятие экстренных мер; вопрос о помощи голодающим выдвинулся на передний план, приковал к себе внимание общественности и прессы. Центральная власть выделяла ссуды для закупки продовольствия, кроме того, деньги поступали от различных учреждений и частных лиц; на местах распределением средств и закупленного хлеба занимались земские служащие, иногда специальные «земские комиссии». По ходу дела возникло множество сложностей: количество нуждающихся плохо поддавалось учету, земству не хватало оперативности, а, главное, собранные суммы зачастую не покрывали текущих расходов. Наступление на голод набирало силу, и в то же время тревога не только не ослабевала, но даже нарастала. В газетных репортажах, в журнальных обзорах преобладал скептический тон.

Среди тех, кто откликнулся на народное горе, было немало литераторов, и тут, наряду с именами Толстого, Короленко, Глеба Успенского, Самарина, надо назвать имя Чехова. Несмотря на серьезное недомогание, Чехов неутомимо действует: с октября 1891 года занимается сбором пожертвований, регулярно пересылает деньги в Нижегородскую губернию своему знакомому – земскому начальнику, содействует распространению сборника «Помощь голодающим», издаваемого с благотворительной целью. К тому же участвует в сборнике как один из его авторов.

Возник замысел, отвечающий профилю издания. Из письма Суворину от 16 октября 1891 года: «Начал я рассказ для Сборника, написал половину и бросил…» 1 Через три дня информация уточняется: «Рассказ большой, листа в два, из породы скучных и трудных в исполнении, без начала и без конца…» (15, 254). И позднее еще более важное уточнение: «…рассказ на злобу дня – о голодающих…» (15, 272). Под определение объема и темы подходит только и именно завершенная к концу октября «Жена». Правда, опубликована она была, по воле случая, не в сборнике, а в журнале «Северный вестник» (1892, N 1), но ее злободневность от этого нисколько не пострадала. Иное дело – художественная реализация злобы дня.

Как в жизни, так и в рассказе: его герои, люди имущие, собирают деньги для покупки хлеба и кормов; внешняя сторона сюжета наделяется максимальным правдоподобием. Тем более ощутима неожиданность финала: в жизни всякий раз было известно, на что ушли собранные средства, а в рассказе история помощи до материального результата не доводится, по существу – обрывается. Выходит, чеховская автоаттестация справедлива: «рассказ на злобу дня» – и «рассказ без конца». Из освещения практического предприятия изъята идея пользы, и в тогдашних условиях это выглядело едва ли не как вызов; выходит, Чехов намеренно шел против течения. Во имя чего?

Утилитаризм как мера вещей присваивался искусством на разных стадиях его развития – то ли согласно творческой программы школы, направления (классицизм), то ли соответственно установкам определенной литературно-общественной Труппы (эпоха» реализма). Легко иронизировать по поводу «учебника жизни», но хорошо бы не упустить из виду нацеленность романа «Что делать?», предельно отвечавшего ожиданиям и притязаниям вполне оформившейся категории читателей. Разумеется, 90-е годы не аналогичны 60-м, тем примечательнее наблюдение чеховского современника: «…почти все корреспонденции» заканчиваются одинаково: «что делать и как быть?», «что же будет дальше?» 2. Эти заботы и волнения особенно остро отозвались в сознании интеллигенции, влияя тем самым на аксиологию литературного творчества. М. Протопопов, штатный критик либеральной «Русской мысли», не был утилитаристом по своим убеждениям (его перу принадлежит непредвзятое рассмотрение полемики сторонников и противников «гражданской» миссии искусства), однако «Жену» он оценил сугубо отрицательно и именно из-за неясности «делового» мотива вынес приговор: «отсутствие определенных воззрений» 3. Для нас несостоятельность утилитарного критерия самоочевидна, вместе с тем подлежит учету его небеспричинность.

С другой стороны, злоба дня, «деловой» мотив в рассказе не господствует; вопрос о голодающих развертывается как предмет рассуждений действующих лиц, как содержание их поступков, а цементирует сюжет фигура героя-рассказчика, для которого необходимость «заняться мужиками» – стимулятор самоанализа, осуществляемого последовательно и определяющего ход повествования. Рассказчик – вчерашний чиновник, задумавший на досуге стать историком; едва он принялся за исследовательскую работу, как почувствовал «беспокойство», мешающее ему сосредоточиться. Смысл «беспокойства» Асорину непонятен («я не знал, что это такое»), и он настойчиво пытается разгадать внутреннюю загадку. На том и основывается психологический мотив, составляющий опору сюжета4.

Асорин перебирает разные версии искомого объяснения: сначала ему кажется, что беспокоит его разочарование, вызванное помехами в работе, а заодно вынужденные хлопоты, связанные с помощью деревне, затем эта версия зачеркивается («Какая сила тянет меня к голодающим… Ведь я же их не знаю… никогда не видел и не люблю») и вызревает другая, получающая значение точной разгадки: «…весь секрет не в голодающих, а в том, что я не такой человек, как нужно».

  1. А. П. Чехов, Полн. собр. соч. и писем, т. XV, М., 1949. с. 252. Далее том и страница указываются в тексте.[]
  2. «Голод в России. Ивана Сергеевского», Женева, 1892, с. 14.[]
  3. «Русская мысль», 1892, кн. II, вторая пагинация, с. 215.[]
  4. См.: И. Гурвич, Лейтмотив в повести Чехова «Жена». – В кн.: «Поэтический мир Чехова». Сборник научных трудов, Волгоград, 1985.[]

Цитировать

Гурвич, И. В поисках жанра / И. Гурвич // Вопросы литературы. - 1998 - №6. - C. 312-319
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке