В. Кантор. «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов

В. Кантор. «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов (становление философского пространства в России). М.: РОССПЭН, 2011.

В 90-е годы ХХ века мы открыли для себя богатство философской мысли дореволюционной России, стремительно преодолев оценки, порожденные советской идеологией и деформировавшие соотношение по-настоящему значимого и второстепенного в нашей культуре. Однако очень быстро сложились новые стереотипы понимания, конечно, не столь грубые и идеологически заданные, как в советскую эпоху, но не дающие полной картины развития философской и общественной мысли. Наше современное понимание, особенно если иметь в виду общественно-политический срез, оказалось во многом определено известными дихотомиями — консерватизма и либерализма, монархизма и демократизма, славянофильства и западничества. Это означает, что мы во многом повторили в новой и уже несколько фарсовой форме штампы русской мысли.

Такого рода ошибки и стереотипы, искажающие наше историческое зрение, и пытается преодолеть в своей книге В. Кантор. Открыто провозглашая основные принципы своего философского мировоззрения, главными из которых являются идея единства России с Европой и приоритет ценностей личной свободы и культурного развития нации, В. Кантор осуществляет проверку подходов, характерных для обоих («западнического» и «славянофильского») направлений нашей философской и историко-философской мысли, и показывает, что они не дают адекватного понимания важнейших явлений в нашем культурном наследии. В большинстве случаев он делает очень важную поправку к сложившимся образам мыслителей и идейных движений, и в результате возникает гораздо более глубокое представление, претендующее на ту объективность видения, которой так не хватало и не хватает русской мысли на всем протяжении ее развития.

Наиболее принципиальной является первая часть книги, где рассматриваются такие корифеи русской мысли, как А. Герцен, Л. Толстой, Ф. Достоевский, К. Леонтьев, Вл. Соловьев. Герцен является родоначальником и чисто философской, и общественно-политической мысли в России, поэтому отношение к нему определяет очень многое в общей интерпретации русской культуры. В советское время в творчестве Герцена подчеркивали его революционную направленность и критику европейского общества за его «мещанство». В рамках новых подходов Герцен предстал убежденным либералом, защитником идеи свободы, в то время как его деятельность по организации свободной типографии за границей, издание «Колокола», призывы к революционному изменению российской действительности отодвигаются на второй план как несущественное дополнение к его теоретическим работам.

В. Кантор совершенно по-иному оценивает соотношение этих противоположных составляющих деятельности Герцена. В определенном смысле он воспроизводит консервативно-монархическую критику Герцена, но в силу либеральных убеждений самого Кантора эта критика лишена традиционной идеологической ангажированности и исходит именно из тех принципов, которые в своих теоретических работах исповедовал сам Герцен. Главный парадокс мировоззрения Герцена оказался свойственным и многим другим западникам. Кантор формулирует его следующим образом: «Если по отношению к своему народу он Герцен> чувствовал себя представителем европейской цивилизации, то по отношению к Европе он почти сразу же, в первые же годы начинает чувствовать себя представителем варварского племени, которому дано осуществить наяву идеалы социализма…» (с. 43). В отношении России Герцен выступает с либеральных позиций, предполагая привить ей идеалы западной свободы, а в отношении Запада — сторонником разрушения отжившей политической и общественной системы ради более «совершенной» (социализма). Однако, парадоксальным образом, путь к «цивилизованному» состоянию России Герцен также видел в революционном преобразовании общественной жизни.

В результате В. Кантор констатирует, что Герцен по праву считается родоначальником революционного движения в России и, значит, может быть признан ответственным за раскрепощение негативных сил, приведших к большевизму и гибели самодержавной России. В этом контексте В. Кантор обращает внимание на позднюю работу Герцена «Письма старому товарищу», признавая ее одним из главных сочинений мыслителя, показывающих, что в конце жизни он осознал возможность катастрофических последствий своей общественной деятельности и нашел в себе решимость отказаться от прежней позиции.

Поздние взгляды Л. Толстого В. Кантор оценивает как еще более значимый фактор раскрепощения «бесовских» сил (большевизма) в России. Повторяя уже известные обвинения Толстого в отрицании государства, права, всей системы сопротивления негативным тенденциям общественного развития, В. Кантор в рамках собственной либеральной позиции и здесь обращает внимание на тот аспект деятельности Толстого, который ранее не привлекал существенного внимания, — на его антирационализм. Несомненно, этот фактор очень важен для понимания судьбы России, поскольку противостояние западному рационализму — это одна из характерных черт русской философии. Но, как справедливо замечает В. Кантор, радикальное отрицание рациональности неизбежно означает разрушение основ общества и культуры. «Отказ от науки и культуры мог вести только к отказу от защиты человека в опасностях жизни, от настоящей любви к нему» (с. 96).

Противостояние рационализма и иррационализма (магизма) является одной из главных тем книги. Западная цивилизация при всех сложных зигзагах ее развития никогда не отказывалась от ценности рационального познания, рационального постижения себя и своих оснований. Это часто помогало ей выбраться из тупиков истории и найти верный путь движения вперед. В русской же философской традиции постоянно подчеркивалось значение иррационально-интуитивных состояний человека в противоположность рациональному постижению. Это противостояние было увековечено в известных поэтических строках Тютчева («Умом Россию не понять»). В. Кантор решительно возражает против этой позиции и видит в ней самую глубокую причину всех русских трагедий ХХ века.

Пока в российской ментальности рациональность уравновешивала иррациональные импульсы, раскрепощающие языческие, стихийные силы, страна могла сохранять некоторую устойчивость и надеяться на движение к цивилизованности, но на рубеже XIX и ХХ веков этот баланс был нарушен в пользу иррациональной стихии, что привело к общественной катастрофе, скатыванию в анархию гражданской войны и затем к большевистской диктатуре. Это оказывается одним из самых парадоксальных утверждений автора книги: именно культуру Серебряного века, которая традиционно считается высшей точкой развития русской культуры последних двух столетий, он признает источником самых разрушительных тенденций, приведших через два десятилетия к гибели российской государственности. Данный вывод выглядит достаточно спорным, кажется, что здесь В. Кантор все-таки слишком подчеркивает отрицательные черты культуры Серебряного века и преуменьшает его достижения. Тем не менее сам факт наличия в культуре Серебряного века разрушительных тенденций достаточно убедительно доказывается в книге, поэтому можно спорить по поводу отдельных аспектов развиваемой автором концепции, но саму ее в целом нужно признать в качестве безусловно нужной и важной поправки к традиционному однозначно положительному образу Серебряного века.

Одной из главных тенденций Серебряного века была тяга к мистериальному действию, к преодолению господства ясных и рациональных форм в культуре и общественной практике, но именно эта тенденция и вела к разрушению цивилизационных структур, сдерживающих варварскую стихию подсознания. Согласно В. Кантору, культивирование «магизма» было выражением в культуре того самого «восстания масс», о котором говорили многие мыслители ХХ века. Произошло как бы «узаконивание» в формах самой культуры отказа от культуры и цивилизации: «…в начале ХХ века разум отступил перед магией. На историческую арену вышли массы, живущие еще в магической парадигме, и они не могли не заразить своим мирочувствием духовную элиту» (с. 321).

Рассматривая эту особенность русской культуры как основу всех негативных процессов в нашей истории, В. Кантор особенно высоко оценивает тех мыслителей, которые четко опознали ее и попытались предостеречь общество от порочного пути. В соответствующей части рассуждений автора читателя также ожидают неожиданные оценки и выводы. Например, непримиримые оппоненты Вл. Соловьев и К. Леонтьев внезапно оказываются по одну сторону баррикад: оба пророчески говорили о том, что Россия движется по пути к пропасти, но оба оказались не до конца услышанными и понятыми. В мрачных требованиях Леонтьева «подморозить Россию», в его «деспотизме» В. Кантор видит достаточно точное понимание необходимости любой ценой сохранить саму форму общественной жизни как основу цивилизованности. «Деспотизм для него — это то, что принадлежит любому явлению жизни, то, что спасает от энтропии смерти, организуя мир» (с. 142). В творчестве Соловьева В. Кантор выделяет предсмертную работу «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории». В ней Соловьев предсказал скорый приход антихриста, несущего разрушение и варварство. В. Кантор ясно определяет главную особенность истории ХХ века, указанную Соловьевым в его работе, — желание европейских народов (прежде всего русского и немецкого) окончательно расстаться с христианством и подменить его некоей новой верой в земное могущество человека.

Это нужно признать главной тенденцией книги, проводимой через все ее разделы: В. Кантор безусловно убежден, что все трагедии европейского человечества в конечном счете происходят от постепенного, но неуклонного отречения от христианства и его ценностей, составляющих незыблемую основу европейской культуры и европейской цивилизованности. Преодолеть все кризисные явления в своем развитии и Россия, и европейские народы смогут, только если сделают христианство снова живым и насущным, только если сумеют по-настоящему вернуть его в нашу жизнь — возможно, в какой-то обновленной форме, преодолевающей очевидные недостатки его исторических церковных форм. С этим убеждением автора невозможно не согласиться.

И. ЕВЛАМПИЕВ

г. Санкт-Петербург