В.И. Коровин. Россия и Запад в болдинских произведениях А. С. Пушкина. «Моцарт и Сальери», «Повести покойного Ивана Петровича Белкина»

В. И. Коровин. Россия и Запад в болдинских произведениях А. С. Пушкина. «Моцарт и Сальери», «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». М.: Русское слово, 2013. 608 с.

Уже в самом названии новой монографии известного исследователя русской литературы В. Коровина задается неожиданный хронотоп: Россия — Запад — и… маленькая российская деревушка Болдино, словно оказавшаяся посередине. Здесь впору вспомнить гоголевского Рудого Панько, увидевшего мир вращающимся вокруг его Диканьки («И по ту сторону Диканьки, и по эту…»). Только у В. Коровина и — как он это показывает — у Пушкина все очень серьезно: те два обширных цикла, что он создает, оказавшись в родовом Болдине и будучи «заперт» в нем холерой, действительно оказываются сфокусированными на двух геополитических топосах. С одной стороны, Запад, пространство действия «маленьких трагедий», в которых «предстали «ужасный век» и «ужасные сердца»» (с. 5). С другой стороны, — Россия, общественная атмосфера которой хотя и насыщена «новыми индивидуалистическими идеями», но где еще сохраняются патриархальные традиции. «Так зародилась мысль [Пушкина] о возможном преодолении противоречий путем мирного сочетания и совмещения стародавних традиций и свободы личности на почве преображения, обогащения патриархального бытия и умного, не подражательного усвоения западных идей, необходимых для развития и процветания России» (с. 5).

Именно эта концепция и ложится в основу книги В. Коровина. Композиция ее предельно прозрачна: первая часть посвящена трагедии Пушкина «Моцарт и Сальери», вторая («Русский мир как надежда») — «Повестям… Белкина». Причина, по которой в первой части монографии в центр внимания исследователя попадают не все пьесы цикла, но лишь одна, становится понятна из дальнейшего изложения. «Моцарт и Сальери» — единственная двусоставная трагедия, в которой действуют два диаметрально противоположных по духу, но все же равноценных героя: «индивид», «личность», «я», воплощенные в образе Моцарта, и художник-классик, чуждый индивидуалистическому сознанию, воплощенный в образе Сальери (впрочем, как показывает далее В. Коровин, и Сальери на ограниченном пространстве трагедии все же успевает пройти эволюцию от блюстителя традиции к индивидуалисту). Но при этом оба героя оказываются на переломе эпох, переходе от Средневековья к Новому времени, который уже сам по себе составляет трагическую эпоху, проходящую «через жизни и души» Моцарта и Сальери.

При том, что монография В. Коровина отличается академизмом высшей пробы — в ней полнейшим образом представлены и осмыслены практически все сколь-либо значимые исследования и интерпретации и «Моцарта и Сальери», и «Повестей Белкина», — она никоим образом не может считаться лишь подведением итогов. Напротив, исследователь, виртуозно оперируя уже существующими точками зрения, предлагает читателю сугубо свое видение пушкинского замысла.

В этом смысле можно было бы сказать, что метод В. Коровина здесь не только историко-литературный, но и сугубо исторический: его интересует не столько то, что открывают нам пушкинские произведения, сколько то, что они от нас скрывают (такой подход в 30-е годы XIX века демонстрировал французский историк Жюль Мишле). В произведении искусства, пишет В. Коровин, запечатлено иное сознание (не то, которым обладаем мы): данным сознанием обладает «автор», воплотивший также «другие» сознания в своих героях. Именно скрещение этих чужих сознаний и должно стать предметом внимания историка литературы (с. 21-22).

Основное, что определяет сознание человека пушкинской эпохи, — становление, как уже было сказано выше, индивидуального сознания. Процесс этот, сотрясавший еще длительное время Европу, в книге излагается с отсылкой к трудам французских историков — А. де Токвиля, Ле Гоффа и др. Все это составляет тот необходимый контекст, который позволяет исследователю приблизиться к пушкинскому решению проблемы «гения» и «не-гения», искусства и ремесла, возможно еще не выдвинувшейся на первый план в культурной жизни второй половины XVIII века, но явно ставшей центральной в романтическую и постромантическую эпоху, когда Пушкин писал своего «Моцарта и Сальери». Последнее позволяет автору монографии решать также и предельно запутанный вопрос об исторической достоверности пушкинских персонажей, соотношении этического и эстетического компонентов в их обрисовке. В этом смысле очень важным и существенным представляется мысль В. Коровина о том, что с первых же стихов трагедии главный идеологический интерес сосредоточен не на Моцарте, а на мироздании, на трагическом состоянии мира. Что придает трагедии всемирный масштаб, неизмеримо возвышая фигуру Сальери над обычными злодеями. Один из смертных грехов — зависть (первоначально Пушкин собирался именно так озаглавить свою трагедию) — тонко интерпретируется в книге В. Коровина как в первую очередь производное от представлений о соотношении Небесной и земной справедливости в те времена.

Существенным представляется и тот идеологический, исторический, наконец, эстетический контекст, в который автор вписывает проблему, емко и лапидарно сформулированную Пушкиным («Поверил / Я алгеброй гармонию»), — открытие в Средние века тесной связи математики с музыкой, которая стала истоком трагического переосмысления мира музыкального уже в эпоху романтизма. В. Коровин (со ссылкой на Н. Мазур) связывает постановку этой проблемы с философией «московских юношей», то есть любомудров. Впрочем, здесь можно было бы указать и на вполне определенный западноевропейский текст, который во многом и определил позицию любомудров. Я имею в виду «Фантазии об искусстве» Вакенродера, и в особенности их вторую часть, посвященную истории музыканта (Иосифа Берглингера), для которого материальная, «математическая» сторона музыки, болезненно воспринятая, становится источником трагедии.

Обратим также внимание и на поднятую в монографии В. Коровина проблему моцартовской праздности как проблемы не психологического свойства — но, в первую очередь, онтологического, бытийного. То же относится и к комментированию пушкинского эпизода со слепым «скрыпачом»: в реакции на его игру Сальери проявляется не столько его индивидуальная точка зрения, сколько жреческое отношение к искусству вообще. (Другой ориентир, на этот раз эстетического характера, который здесь, по-видимому, напрашивается — поведение Моцарта как романтического ирониста в понимании Ф. Шлегеля, — творца, способного стать выше собственного творения, разрушить то, что ему наиболее дорого.)

Внутри маленькой трагедии «Моцарт и Сальери» заключены, в сущности, две трагедии. Трагедия Сальери, начавшаяся бунтом против миропорядка и закончившаяся крахом всей системы его собственных воззрений. И трагедия гениального Моцарта, ставшего «жертвой убивающих гения ложных идей» (с. 167). Таков один из итогов, к которому подводит нас первая часть исследования.

«Индивидуализм приносит в мир не только благо, но и кровавые эксцессы <…> Людям Запада не был предоставлен историей выбор другого пути» (с. 328) Данное утверждение, которым открывается вторая часть книги, предрекает во многом путь, по которому В. Коровин ведет своего читателя в интерпретации «Повестей Белкина». Оба цикла противостоят друг другу кардинально: в одном рисуется западный мир, в другом русский, в одном финал предопределен трагический, большинство повестей белкинского цикла имеют благополучный конец. Объяснение, которое предлагает В. Коровин, может и покажется кому-то спорным или чуть идеологизированным, однако обладает своей внутренней логикой и, что еще существеннее, способно пролить дополнительный свет на эти, наверное, самые таинственные в своей простоте повести Пушкина. «Во всех повестях, — читаем мы далее, — русская жизнь соотнесена тем или иным способом с исторической жизнью Европы… Иногда создается такое впечатление, что западный мир «опрокинут» в Россию и жизнь в ней вычерчивается по западным лекалам, которые затем оказываются непригодными и посрамленными» (с. 339, 340). Впрочем, чуть дальше этот тезис оказывается скорректированным: речь идет не только об отказе или преодолении (западных традиций), но и о синтезе: «Вот на этой сопряженности патриархального уклада, при котором сохраняются старинные отечественные ценности, и европейского просвещения созидается национальная самобытность».

Суждение это важно не только для понимания смысла, но и самого жанрового принципа повестей, который Пушкин определил как «вышивание» «по старой канве». В. Коровин формулирует (и очень точно формулирует!) задачу, которую поставил перед собой Пушкин, — «европеизировать русскую литературу не только в ее высших и талантливых образцах, но и в целом: дать провинциальной и «низовой» России впечатляющие примеры истинного художества, полемически освободив их от устаревших стереотипов…» (с. 342). Именно в этом исследователь видит «глубокую серьезность» пушкинских повестей, которая подчинила себе все остальное — полемичность, комизм, иронию.

И потому столь важным оказывается еще один повод для сближения «Повестей Белкина» с «Маленькими трагедиями»: Пушкин, как показывает Коровин, занят в обоих циклах на самом деле сходными проблемами: он лишь снижает масштаб коллизий, описанных им в трагедиях, переводит их в сугубо бытовую сферу, от чего они — и это, наверное, самое важное для читателя — не становятся менее значимыми.

Напрашивается вывод (который, правда, сам автор монографии не делает, но к которому логически подводит): не совершил ли Пушкин молчаливо, не декларативно в русской литературе то, за что в западной литературе особо чествуется Флобер, сумевший показать, что высокая литература способна родиться не только из жизненного сора и дрязга, но и из банальности и даже пошлости.

В заключение разговора об этой новой замечательной монографии, которую по праву можно назвать ярким событием в современном пушкиноведении, не могу не обратить внимание на примечания, равные или даже превосходящие объем основного текста, которые и вовсе превращают книгу В. Коровина в род энциклопедии болдинского периода творчества Пушкина.

Е. ДМИТРИЕВА