№4, 2008/История русской литературы

Урал как предчувствие. Заметки о геополитике Бориса. Пастернака

Русской литературе нужен не новый Пушкин или Достоевский, она «ждет своего Пржевальского», – с таким парадоксальным прогнозом в 1913 году выступил Велимир Хлебников. Вводя в область литературной рефлексии новую для русской философско-эстетической традиции проблематику об отношении культуры к географии1, в статье «О расширении пределов русской словесности» он заговорил о долге отечественной литературы перед российским пространством. По Хлебникову, русская литература обнаруживает «искусственную узость» в геопоэтическом смысле. Это преимущественно литература одной территории – Восточно – Европейской равнины. Она не отражает реального территориального и этнического многообразия России: «Из отдельных мест е[ю] воспет Кавказ, но не Урал и Сибирь…»2.

Прогноз Хлебникова в значительной степени оправдался, и художественное освоение пространства России, в первую очередь Сибири и Урала, с 1910-х годов становится одним из значительных векторов литературного развития. С художественным освоением Урала в русскую культуру вошла новая модель геопространства, доминирующим началом которой стала не равнинная бескрайность, а темная и неистощимая глубина земли. Такой образ Урала был канонизирован сказами Павла Бажова, и он сохраняет свою притягательность и продуктивность вплоть до новейших вариаций уральской темы в прозе Алексея Иванова и Ольги Славниковой3.

Но у этого образа была поэтическая предыстория. В художественном открытии Урала значительную роль сыграл не уралец, а москвич Борис Пастернак. В 1916 году он полгода провел на севере Пермской губернии в поселке Всеволодо – Вильва, и в дальнейшем Урал стал одним из главных топосов его художественного мира. «…Нет Урала, кроме пастернаковского Урала, как оно и есть: ссылаюсь на всех читавших «Детство Люверс» и «Уральские стихи»», – писала в начале 30-х Марина Цветаева, и тогда в ее словах не было значительного преувеличения4.

Это большая тема: Урал в жизни и художественном мире Пастернака5. Особый поворот ее в настоящей работе состоит в том, что мы попробуем описать, как формировался образ Урала у Пастернака, реконструировать, каким он воображался до встречи поэта с реальным местом в 1916 году – Урал до Урала.

Если исходить из убежденности Пастернака, что художественные «формы должны следовать из особого свойства каждого художнического внимания, как следуют выводы из мыслей остальных людей»6, то особое свойство пастернаковского видения стоит определить как пространственность. Ему было дано видеть, как «поля и даль распластывались эллипсом» и «крутясь в смерче копыт и наголенников, / Как масло били лошади пространство»7, как «навстречу курьерскому, от города, как от моря, / По воздуху мчатся огромные рощи», видеть «дом, где, пятен лишена / И только шагом схожая с гепардом, / В одной из крайних комнат тишина, / Облапив шар, ложится под бильярдом», видеть, наконец, «как образ входит в образ» и «как предмет сечет предмет». Пастернак видел мир и вещи в движении и динамических пространственных трансформациях.

И любое значение Пастернак мыслит не отвлеченно, но вещественно, он видит его размещенным в ему соответствующем участке пространства, реального или воображаемого. Напротив, любой функционально и физически обособленный участок пространства – место – он воспринимает как некий явленный опространствленный смысл (или возможность смысла), который надо понять. Осмысление места и размещение смысла – одна из особенностей художественного видения Пастернака.

У Пастернака было особое отношение даже к слову пространство. Оно часто встречается в его стихах8. Похоже, пространство было для него не абстракцией, а всегда чувственно конкретным феноменом, чем-то вроде живой субстанции, порождающей многообразие и пестроту предметов. У него «березы, метлы, голодранцы, / Афиши, кошки и столбы скользят / Виденьями влюбленного пространства». Пространство у него – мыслящее и чувствующее, хотя и немое. Можно без преувеличений говорить об эросе пространства у Пастернака9. Чтобы сказаться словом, пространство хочет поэмы от художника. Поэтому в ином месте показавшаяся бы парадоксальной строчка о любви пространства, которую должен заслужить человек, выглядит само собой разумеющейся у Пастернака.

Пастернак чуток к символизму пространства и перемещений. В его восприятии пространство неоднородно, оно образуется множеством особых топосов – участков, мест, каждое из которых имеет свою эмоциональную окраску, смысловую структуру и соответствующую сюжетику. Особенно Пастернак чувствителен к границам, узлам и складкам пространства, где встречаются, сталкиваются и соотносятся разноприродные сущности: поэтому так обостренно воспринимает он смысловую насыщенность предместья (стихотворение «Метель») заставы («сказка о заставах» в письме к О. Фрейденберг от 23 июля 1910-го), полустанка (фрагмент «Часто многие из нас…»), вокзала (стихотворение «Вокзал»), поэтому столь большое значение в его поэтическом мире играет окно10.

Помимо универсальных топосов – таких, как застава, вокзал, полустанок или окно, та же логика осмысливания пространства распространяется у Пастернака на реальные, географически локализованные места. Вспомним хотя бы «Письма из Тулы» (1918). Взрывной поворот в развитии действия и размышлениях героя происходит, когда он внезапно осознает, что находится в Туле – на территории Льва Толстого. Тогда только ему открывается подоплека его собственных переживаний: «Тут мгновенное соображение наваливается на все, что было в зале <…> и как на рычаге поворачивает сцену, и вот как. – Ведь это Тула! Ведь эта ночь – ночь в Туле. Ночь в местах толстовской биографии. Диво ли, что тут начинают плясать магнитные стрелки? Происшествие – в природе местности. Это случай на территории совести, на ее гравитирующем, рудоносном участке». Так у Пастернака складывается своя поэтическая география или геопоэтика – поэтика мест, которые становились местами его судьбы, реальной или воображаемой: Марбург, Москва, Кавказ. Среди них пастернаковский Урал, образ которого стал формироваться задолго до встречи с реальным местом.

Начнем с того, что весной 1904 года «Урал» буквально не сходил с языка всех учащихся Пятой Московской классической гимназии. Даже малыши первоклассники, сталкиваясь в коридорах, по любому – чем нелепей, тем смешнее – поводу с шутовской торжественностью сообщали друг другу: «Перевалив через Урал – мы сегодня едем на экскурсию!» Или – «перевалив через Урал – я несу домой двойку!»11. Об этой колоритной подробности тогдашней жизни рассказал Александр Пастернак. Его брат Борис учился в той же гимназии тремя годами старше и, надо думать, также не избежал всеобщего поветрия, и шутовское присловье об Урале, через который так важно было перевалить, чтобы приступить к какому бы то ни было делу, побывало в его лексиконе. Эпидемии речевых паразитов хоть и сиюминутны, но тотальны, от них не уберечься.

Вряд ли гимназисты придумали шутку, они лишь подхватили выражение, вошедшее в общий речевой оборот. Дело в том, что с началом русско – японской войны в газетах из номера в номер печатались телеграммы из воинских эшелонов, следовавших на фронт. Все они, вспоминает Александр Пастернак, как под копирку, начинались фразой: «Перевалив через Урал, мы шлем своим родным и знакомым…» Газетное клише было подхвачено молвой и пошло гулять как ерническое присловье ко всякому самому ничтожному сообщению.

Лучше любого обобщения подобные мелочи жизни дают понятие об атмосфере и настроениях времени. В связи же с творческой биографией Пастернака об этом окказиональном фразеологическом обороте, может, и не стоило бы вспоминать, если бы ему не имелось неожиданного соответствия в романе, который Пастернак считал главным делом своей жизни. Вот это место из «Доктора Живаго» – начало второй части первой книги «Девочка из другого круга»: «Война с Японией еще не кончилась. Неожиданно ее заслонили другие события. По России прокатывались волны революции, одна другой выше и невиданней.

В это время в Москву с Урала приехала вдова инженера – бельгийца и сама обрусевшая француженка Амалия Карловна Гишар с двумя детьми, сыном Родионом и дочерью Ларисою». Знаменательное созвучие места, времени и типологии действия: русско – японская война в разгаре, через Урал переваливают воинские эшелоны, идущие на восток, а с Урала на запад, в Москву, едет осиротевшая семья. Вспомним, кстати, что годом ранее с набором уральских минералов в Москву приезжает другой герой романа, гимназист Миша Гордон. Впрочем, примеров, иллюстрирующих роль Урала в сюжетостроении «Доктора Живаго», можно привести множество: герои романа находятся в сложных перемещениях из Москвы на Урал и обратно.

Параллель между газетным клише 1904 года и процитированным фрагментом не очевидна, но, если приглядеться внимательней, – глубокая, структурно – семантическая. Это перекликающееся сочетание времени и места, русско – японской войны и Урала многозначительно. Русско – японская война уже современниками воспринималась как решительный рубеж и в истории России, и в личных судьбах. Вспомним хотя бы блоковское: «Раскинулась необозримо / Уже кровавая заря, / Грозя Артуром и Цусимой, / Грозя Девятым января…» Или его же строки о современниках, «детях страшных лет России», у которых «от дней войны, от дней свободы кровавый отсвет в лицах есть».

В обоих текстах, бытовом и романном, сходятся два рубежа – исторический и географический, точнее, геопоэтический. Ведь и в газетных телеграммах они совпали не случайно, а по закону семантического притяжения, неявной ассоциации родственных значений: для офицеров, отправлявшихся на фронт, прощание с родными и знакомыми, то есть осознание реального вступления в войну, становилось актуальным только после Урала. Это потому, что Урал осознавался как некий решительный рубеж в пространстве России, бесповоротно делящий ее на разные миры.

Только перевалив через Урал, ты вступаешь в иное измерение, Россия уже за «шеломенем», а перед тобой открывается пространство войны и судьбы. Так и в романе: главная сюжетная линия начинает определяться, когда с Урала в Москву прибывает Лара Гишар, девочка не просто «из другого круга» общества, но из другого мира, из рубежного пространства.

Сравнивая такие разнопорядковые явления из жизни языка: газетную бытовую фразеологию и роман, – мы замечаем, тем не менее, единство сочетания смыслов и в обороте повседневной речи, и в мотиве романного сюжетостроения. Это, прежде всего, единство смысла места – Урала, – его значение рубежности.

Обращаясь к гимназическому фольклору 1904 года, мы пробуем понять истоки пастернаковского романа с Уралом. Встрече с реальным местом предшествовало знание о нем, некий общий, возникший из суммы виденного, читанного и слышанного образ места12. Толчками к формированию этого образа и его источниками могут быть самые неожиданные вещи, в том числе и присловье, гулявшее в гимназии.

Разумеется, в такой личной истории освоения культурного смысла невозможно точно отметить начало:

  1. Характерно, что параллельно, в 10-е годы, в трудах И. Гревса и его последователей складывается оригинальная отечественная геокультурологическая концепция – о формирующем влиянии культуры на ландшафт, о роли образов пространства (Щукин В. Российский гений просвещения. М.: РОССПЭН, 2007). Тогда же в литературу входит новая волна писателей из провинции с ярко выраженной локальной тематикой: В. Шишков, А. Чапыгин, Н. Клюев, В. Каменский и др.[]
  2. Хлебников В. Творения. М.: Советский писатель, 1986. С. 593.[]
  3. Тематизацня Урала в русской литературе происходит значительно раньше: дневники научных экспедиций XVIII века, путевые очерки XIX века, наконец, творчество Д. Мамина – Сибиряка. Но того же Мамина – Сибиряка Урал интересовал преимущественно в социологическом, антропологическом, экономическом, историческом, характерологическом аспектах, но не как особая геопоэтическая реальность.[]
  4. Цветаева М. И. Собр. соч. в 7 тт. Т. 5. М.: Эллнс Лак, 1994 – 1995. С. 380.[]
  5. Об образе Урала в творчестве Пастернака см.: Абашев В. В. Пермь как текст. Пермь: Изд. Пермского ун-та, 2000[]
  6. Приведем это размышление из июльского 1914 года письма к родителям полностью: «Мне кажется, художественное дарование заключается вот в чем: надо роковым, инстинктивным и непроизвольным образом видеть так, как все прочие думают, и наоборот, думать так, как все прочие видят. Это значит вот что: поле зрения не должно быть каким-то неизбежно навязанным сырьем, в котором глаз не повинен и не ответствен за него, – формы должны следовать из особого свойства каждого художнического внимания, как следуют выводы из мыслей остальных людей. И напротив – все ощущения отвлеченных вещей, вроде сознания времени, прошлого, сознание пространственных схем и т.д. – вообще все мысли художника должны лежать в нем в виде необработанно диковинной залежи, тяжелой, темной, телесной и осязательной» (7, с. 185). []
  7. Цит. по: Пастернак Б Л. Поли. собр. соч. в И тт. Т. 1. М.: Слово/ Slovo, 2004. В дальнейшем ссылки на это издание будут приводиться в тексте с указанием тома и страницы.[]
  8. По частотности употребления слова пространство с Пастернаком сближается Осип Мандельштам. См.: Панова Л. Г. «Мир», «пространство», «время» в поэзии Осипа Мандельштама. М.: Языки славянской культуры, 2003. Пастернаку и Мандельштаму предшествует, по нашим наблюдениям, Андрей Белый. Он, вероятно, первым в русской поэтической традиции слово пространство сделал объектом интеллектуальной и эстетической рефлексии и носителем емкого поэтического смысла. По наблюдениям Л. Пановой, до символистов слово пространство в языке русской поэзии практически отсутствовало. В стихах Пушкина его нет, у Тютчева встречается единожды в переводе, у Фета – 2 раза. Сравните: у Мандельштама – 19, у Пастернака – 19, у Андрея Белого только в книге стихов «Пепел» – 23 словоупотребления.[]
  9. Более чем откровенно эротическая подоснова отношений художника и пространства выражена у Пастернака в «Двадцати строфах с предисловием»: «Графленая в линейку десть! / Вглядись в ту сторону, откуда / Нахлынуло все то, что есть, / Что я когда-нибудь забуду <…> Как разом выросшая рысь, / Всмотрись во все, что спит в тумане, / А если рысь слаба вниманьем, / То пристальней еще всмотрись. / Одна оглядчивость пространства / Хотела от меня поэм. / Одна она ко мне пристрастна, / Я только ей не надоем. /Когда, снуя на задних лапах, / Храпел и шерсть ерошил снег, / Я вместе с далью падал на пол / И с нею ввязывался в грех. / По барабанной перепонке / Несущихся, как ты, стихов / Суди, имею ль я ребенка, / Равнина, от твоих пахов?»[]
  10. Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Место окна в поэтическом мире Пастернака // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М.: Прогресс. Юниверс, 1996.[]
  11. Пастернак А. Л. Воспоминания. М.: Прогресс-Традиция, 2002. С. 162[]
  12. Образы мест – это общие места культуры, они формируются в процессе взаимодействия множества источников и, по существу, как результат, анонимны. В пределах этой статьи мы не будем ссылаться на общекультурный смысл Урала (и Севера) как общего места русской культуры, на традицию. Здесь нас интересует личная, пастернаковская, история освоения Урала и его индивидуализированный смысл в художественном мире Пастернака.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2008

Цитировать

Абашев, В.В. Урал как предчувствие. Заметки о геополитике Бориса. Пастернака / В.В. Абашев // Вопросы литературы. - 2008 - №4. - C. 125-144
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке