Не пропустите новый номер Подписаться
№12, 1991/Хроники

Тюрьмы и ссылки. Публикация В. Белоуса

В историю русской литературы и общественной мысли Разумник Васильевич Иванов, известный под псевдонимом Иванов-Разумник (1878 – 1946), вошел как ведущий представитель «скифской» идеологии, последовательный и яркий выразитель русского мессианского революционного сознания.

Иванов-Разумник был представителем поколения «на перевале» (выражение А. Белого), которое в начале XX столетия сочетало народнические традиции с модернизмом, интерес к истории русской общественной мысли со стремлением к новому мировидению. Исповедуемые им индивидуализм и народнический (противостоящий марксизму) социализм, духовный максимализм и ироническое отношение к действительности – все эти свойства и характеристики не только противоречиво сочетались в одной личности, но и были парадоксальным отражением новой исторической эпохи, когда проблема человеческого существования, поведения и выживания стала ведущей темой отечественного самосознания.

В «Записках писателя» Е. Лундберга есть такие строчки: «…в покорности судьбе И[ванова]-Р[азумника], в общей нашей готовности нести крест и ответить за него, в этой облегченности духа и плоти, есть нечто от завета Достоевского…» 1. Но помимо трагедийности мировоззрения, мы можем разглядеть в судьбе Иванова-Разумника катарсис личности, даже в условиях экстремальных, нечеловеческих мужественно противостоящей «страшному миру».

Вниманию читателей предлагается отрывок из книги Иванова-Разумника «Жизнь и литература. 1878 – 1933», который автор назвал «Юбилей (очень удачное введение)» (хранится в Институте русской литературы в Санкт-Петербурге (Пушкинский Дом), ф. 79, оп. 1, N 148); он был написан в 1934 году в саратовской ссылке. Юбилей, о котором идет речь, – 30-летие творческой и семейной жизни, по прошествии которого, ночью, Иванов-Разумник был арестован.

Это был второй его арест (первый – в 1919 году вместе с А. Блоком, А. Ремизовым, К. Петровым-Водкиным и другими с обвинением в несуществовавшем «заговоре левых эсеров»). На сей раз Иванов-Разумник обвинялся в том, что был «идейно-организованным центром народничества». Как выстраивалось обвинение, читатель узнает из публикуемых в журнале отрывков из книги мемуаров Иванова-Разумника «Тюрьмы и ссылки», напечатанной «Издательством имени Чехова» в Нью-Йорке в 1953 году, а также из протоколов допросов Иванова-Разумника в ленинградском Доме предварительного заключения в феврале 1933 года. Протоколы извлечены из «архивно-следственного дела в отношении Иванова Р. В.», находящегося до недавнего времени в архиве Управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области. К сожалению, год назад КГБ предоставил мне только три протокола. В этом году я вновь предпринял попытку добраться до этих материалов, но… наступили августовские события, а позже архивы опечатали и в настоящее время передают другому ведомству. Вероятная причина, почему мне не дали другие протоколы, в частности второй, – это то, что речь там шла об «организационной группировке». В книге «Тюрьмы и ссылки» Иванов-Разумник писал: «Кстати сказать: протоколы третий, четвертый и пятый были исключительно протоколами «Б» и не имели своих двойников «А»: там, где дело шло об идеологии, а не о мифической «организационной группировке», – перо, чернила и бумага предоставлялись в исключительно мое распоряжение. Первый протокол («трамплин»), наоборот, не имел своего двойника «Б». Наконец, протокол второй, а также шестой и седьмой (написанные в Москве…) были двойными» (с. 121 – 122).

Наказанием Иванову-Разумнику стала ссылка на три года в Новосибирск, вскоре замененная ссылкой на такой же срок в Саратов. После отбытия срока Иванов-Разумник жил в подмосковной Кашире, где в сентябре 1937 года был арестован в третий раз. Год и девять месяцев пребывал он в Бутырской тюрьме, откуда был «освобожден в связи с прекращением дела», – наступила кратковременная бериевская «оттепель».

В сентябре 1941 года Иванов-Разумник оказался в зоне немецкой оккупации: Царское Село было занято германскими войсками. Весной 1942-го он был вывезен в Германию и вместе с женой Варварой Николаевной Ивановой (упоминаемой в тексте воспоминаний как В. Н.) помещен за колючую проволоку в лагере городка Кониц (Западная Пруссия). Затем были годы скитаний (как писал сам Иванов-Разумник – «прусского изгнания»), закончившиеся в Мюнхене. Здесь 9 июня 1946 года он скончался, разделив тем самым трагическую участь многих наших соотечественников.

В заключение – свидетельство из официальной «справки по архивно-следственному делу в отношении Иванова Р. В.»: «Арестован 2 февраля 1933 г. Полномочным Представительством ОГПУ в Ленинградском военном округе.

Обвинялся по ст. 58 – 10 (антисоветская агитация и пропаганда), 58-11 (организационная деятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления) УК РСФСР.

Постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 28 июня 1933 г. было определено выслать в г. Новосибирск сроком на 3 года. 31 августа 1989 г. Иванов Р. В. реабилитирован в порядке Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30 – 40-х и начала 50-х годов».

Выражаю признательность Санкт-Петербургскому отделению благотворительного, историко-просветительного и правозащитного общества «Мемориал» за оказанную помощь в разыскании материалов следственного дела Иванова-Разумника,

 

ЮБИЛЕЙ (ОЧЕНЬ УДАЧНОЕ ВВЕДЕНИЕ)

(Отрывок из книги «Жизнь и литература. 1878 – 1933»)

Юбилей – это издевательство.

Чехов

I

Литература – жизнь, но жизнь – не литература.

Да, но в то же время (и именно потому) жизнь умеет создавать такую мелодраматическую литературщину, что в повести или романе никто бы не поверил плохой придумке и неудачному домыслу столь вяще изломившегося автора. Поэтому часто, боясь «литературщины», умудренные авторы ограничиваются лишь «оттенками», сознательно или бессознательно утончая жизнь: писатель должен давать «rien que la nuance» 2, ибо де «tout le reste est litter ature» 3. А вот сама жизнь – она поступает не по-декадентски, она боится самых нарочитых литературных эффектов, она, вместо «оттенков», преподносит изумленным зрителям такой необузданный тяп-ляп, что любо-дорого смотреть, а тем паче – самому переживать.

Все это думалось мне в связи с устроенным жизнью празднованием моего литературного юбилея в 1933 году – и рассказ об этом праздновании будет очень удачным (ибо «продиктованным жизнью самой») введением к тем житейским и литературным воспоминаниям, которые я теперь собрался написать. Не единожды после революции, когда мне как раз минуло 40 лет («не следует начинать столь блатого предприятия прежде…» – советует Бенвенуто Челлини), садился я писать воспоминания; однако, подобно одному чеховскому герою, никак не мог пойти дальше первой фразы: «Я родился в…» И не потому не мог пойти дальше (каюсь), что меня останавливала мысль: «а кому это интересно, когда и где именно ты родился?»; и не потому тоже, что не сделал в жизни ничего «доблестного или похожего на доблесть», как этого требует от автобиографа тот же Челлини. Кто из нас посмеет назвать свою жизнь – доблестной? Довольно и того, если была она просто честной; а если к тому же она была еще и интересной, то такому человеку и перо в руки. А у кого же могла быть неинтересная жизнь в нашу водоворотную эпоху? Нет, смело садись, бери перо и пиши: «Я родился в…»

Однако – не писалось. И житейская суета сует мешала, и не было какого-то последнего толчка, властно усаживающего за письменный стол. А годы шли. Вот уже минуло мне и 50 лет, пора бы оглядеться назад. Вот пришел и 1933 год, когда, еще раз говоря словами Челлини, «я достиг до этого возраста 55 лет», – год для меня вдвойне знаменательный: год двойного моего юбилея, литературного и житейского. Житейского – потому что ровно 30 лет назад, 20 января, а по новому стилю – 2 февраля 1903 года, была наша свадьба с В. Н. 4 (терпеть не могу слова «жена» и заменяю его здесь и ниже инициалами имени и отчества). Вот мы и собирались праздновать 2 февраля 1933 года наш тридцатилетний двойной юбилей. Но как же быстро прошли эти тридцать лет!

Быстро мелькнула жизнь, но есть что вспомнить в ней. Давно ли, кажется, я, студент Петербургского университета, на демонстрации 4 марта 1901 года избит на площади Казанского собора казацкими нагайками, арестован, посажен в тюрьму, а потом и выслан из Петербурга. Впрочем – скоро вернулся. Но вот ровно через год, 1 марта 1902 года, после ночного обыска мне, старосте четвертого курса математического факультета (о нашем официальном университетском старостате этого года надо будет порассказать), за участие в организации студенческих беспорядков предложено выехать в трехдневный срок из Петербурга; выбрав себе местожительство. Этим заканчиваются мои студенческие годы (1897 – 1902) – и есть что вспомнить о них: ведь они прошли в самый бурный и интересный период университетской нашей жизни конца девяностых – начала девятисотых годов. О незабываемой научной стороне работы в университете – речь особая; и тут есть много и много, что навсегда врезалось и в память, и в жизнь.

Вот я и в провинции – в «ссылке», или «высылке», но слова эти могу теперь писать только в кавычках: сам я выбрал себе местом «ссылки» – Симферополь – и вот брожу весь год пешком, один и с товарищами, по тропам Крыма, нимало не тревожась полицейским запретом выходить за черту города. В то же время я «служу» (первый и последний раз в жизни) в земстве вольнонаемным статистиком, продолжаю «подпольную» работу, а для себя – продолжаю собирать материалы для задуманной еще в университете большой книги по истории русской общественной мысли. Вспоминая теперь этот год в провинции, я, снова находясь в провинции, вижу, что все изменилося под нашим зодиаком – кроме провинциального быта. Горы и моря – прейдут, но обыватель – не прейдет.

Но вот и 1903 год. Вернуться в Петербург я еще не могу, но могу переменить одну провинцию на другую и город на деревню. И вот с января – февраля 1903 года мы с В. Н. – в глухом лесном углу Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии. Пишу свою книгу и в то же время начинаю работу среди крестьян. Время благоприятное: глухое брожение в деревне, японская война, первые зарницы революции. Работа ширится и скоро охватывает почти весь уезд, а к осени 1905 года связывается и с Москвой. Незабываемые годы радостного общения с народом – есть что вспомнить о них; это был самый интересный и бурный период русской деревенской жизни за весь прошлый век, знаменательное вступление к веку новому.

Вот за революцией и реакцией – декабрь 1905 года: приходится спешно «отступать на заранее приготовленные позиции», менять деревню на город. Выбираем Петербург и даже, еще более того, нагло – Царское Село. Ничего, смелость города берет. Так «берем» мы этот город, чтобы прожить в нем более четверти века.

Вот осенью 1906 года выходит моя первая книга5 – и я «вхожу в литературу». Так как в ней проходит вся следующая жизнь, то не здесь вспоминать об этом, хотя и есть о чем вспомнить. Блестящий период расцвета русской литературы и искусства XX века прошел перед глазами, с лучшими его представителями и выразителями судьба дала мне возможность стать в близкие и дружеские отношения. Семья, дети, друзья, литература, искусство, общественная деятельность, победы и поражения – жизнь, полная борьбы. Пусть это был только быт, пусть подлинные события пришли позднее, но одни и те же люди связали быт с событиями. Быт, люди и события – вот поэтому три части моих воспоминаний.

И вот пришли события: война и революция; полное неприятие первой, полное приятие второй, снова победы и поражения. Не здесь об этом рассказывать, но есть о чем порассказать, есть о чем вспомнить. Потом – «Вольфила» (1919 – 1924); потом – работа над Салтыковым и работа над Блоком6 ; обе были в разгаре, когда подошел и 1933 год. Можно бы подвести и итоги. Худо ли, хорошо ли жил, но прожил жизнь интересно; есть что благодарно вспомнить, есть чему (и кому) благодарно поклониться. И если жизнь «эстетически» законченна и справедлива, то и этот двойной юбилей мой должна она ознаменовать (для меня) чем-либо, отмечающим новую веху на моем жизненном пути. А жизнь – внутренне всегда справедлива, или, говоря по-книжному, всегда действует она по непреложным законам субъективного телеологизма: в этом и заключается ее справедливость…

С такими «подсознательными» думами и чувствами встретили мы с В. Н. наступивший новый, 1933 год, год двойного нашего юбилея, казалось бы – чего проще: ознаменуй сам для себя этот юбилей тем, что примись, наконец, за книгу воспоминаний. Не тут-то было! Как раз, в 1933 год вступал я в разгаре увлекательной двойной работы, поглощавшей все мое время. Так как работа эта связана (как оказалось впоследствии) с юбилейными моими празднествами 1933 года, то здесь надо сказать два слова и о ней.

После смерти А. А. Блока десять лет собирал я материалы, связанные с его поэтическим творчеством, так что когда осенью 1930 года Издательство писателей в Ленинграде предложило мне составить план полного собрания сочинений Блока и редактировать его – я охотно принял это предложение. В течение двух лет вышли первые семь томов, заключающие в себе все поэтическое наследство Александра Блока; в течение 1933 года должны были выйти остальные пять томов, соединяющие в себе всю его прозу. Большую работу эту я мог выполнить в такой сравнительно короткий срок только потому, что все эти два года деятельно помогал мне в ней приятель мой, Дмитрий Михайлович Пинес7, прекрасный и тонкий знаток Блока, а кроме того, и исключительно сведущий библиограф. Все эти два года (1931 – 1932) он почти каждый день самоотверженно приезжал ко мне в Детское – бывшее Царское Село, где мы работали над хранившимися у меня на дому рукописями Блока. Два тома прозы тоже были уже в наборе к началу 1933 года. И мне казалось, что двенадцатитомное собрание сочинений Блока – неплохой литературный памятник, которым я ознаменовал свой тридцатилетний литературный юбилей. Правда, под сильным давлением одного высокого учреждения и при подобострастном «чего изволите» двух «пролетписателей», возглавлявших правление Издательства писателей8, это издание весною 1932 года было кастрировано: из него были вырезаны все уже набранные, а отчасти и отпечатанные фактические примечания мои (около 50 печатных листов), заключавшие в себе до десяти тысяч неизвестных строк из черновиков стихотворений Блока. Но подробнее об этом – ниже9.

Вторая большая работа, которой я был занят в это же время, была связана с творчеством Салтыкова-Щедрина. Над этим писателем работал я с 1914 года, хотя и с перерывами, изучая сперва первопечатные тексты, а позднее – рукописи и архивные материалы. В 1925 году мне было предложено Государственным издательстом прокомментировать юбилейное шеститомное собрание избранных сочинений Салтыкова; труд этот занял у меня два года, и результатом его были 30 печатных листов комментариев к основным салтыковским циклам. После всей этой многолетней работы я счел себя достаточно подготовленным для большой монографии о жизни и творчестве Салтыкова-Щедрина; первый том ее вышел (с большими препятствиями) в 1930 году, второй и третий тома подготовлялись (без больших надежд) к печати10 , а тем временем в том же году в Издательстве писателей вышла собранная мною небольшая, но острая книжка – «Неизданный Щедрин»11 . Но вот осенью 1931 года Государственное издательство предложило мне составить план издания полного собрания сочинений Салтыкова и принять ближайшее участие в его редактировании. План был составлен, работа началась; к 1933 году она была на полном ходу## См.: Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Полн. собр. соч. в 20-ти томах. Под редакцией В. Я. Кирпотина, П. И. Лебедева-Полянского, П.

  1. Е. Лундберг, Записки писателя, Берлин, 1922, с. 204 – 205.[]
  2. «Только оттенки» (франц.).[]
  3. »Все остальное – литература» (франц.). []
  4. Варвара Николаевна Иванова (1881 – 1946).[]
  5. Речь идет о работе Иванова-Разумника «История русской общественной мысли», т. 1 – 2, СПб., 1906.[]
  6. Имеются в виду работы: М. Е. Салтыков-Щедрин, Сочинения. Ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума. Биогр. очерк и прим. Иванова-Разумника, т. 1 – 6, М. -Л., 1926 – 1928; А. А. Блок, Собр. соч. в 12-ти томах, Л., 1932 – 1936. С 8-го по 12-й том – проза А. Блока. Отмечено, что прим. В. Орлова. Участие Иванова-Разумника в издании не упоминается.[]
  7. Д. М. Пинес (1891 – 1937) – библиограф и литературовед. В конце 20-х и в 30-е годы неоднократно подвергался арестам, погиб в ссылке.[]
  8. Речь идет о писателях М. Ф. Чумандрине (1905 – 1940) и Д. Лаврухине (наст, фамилия А. И. Георгиевский; 1897 -1939). – См.: Р. В. Иванов-Разумник, Тюрьмы и ссылки, Нью-Йорк, 1953, с. 82.[]
  9. В книге «Писательские судьбы», подготовленной к печати Г. Янковским, племянником автора, и изданной «Литературным фондом» в 1951 году в Нью-Йорке, Иванов-Разумник писал: «Правда, заниматься «литературоведением» и библиографией мне было дозволено… С 1930-го года редактировал двенадцатитомное собрание сочинений Александра Блока; за три года, до весны 1933 года, успел приготовить, а Издательство писателей в Ленинграде успело выпустить первые семь томов (стихи и театр). Последние пять томов (проза) обработать не успел, так как в начале 1933 года был арестован, – и начались многолетние скитания по тюрьмам и ссылкам. К семи томам стихов и театра Блока написал до 50-ти печатных листов комментариев (основанных на изучении рукописей), но еще до моего ареста они, уже набранные, сверстанные и отчасти напечатанные, были, по приказу ГПУ, вырезаны из издания и погибли. Впрочем – тоже не совсем. Сменивший меня на посту редактора (после моего ареста) молодой «коммуноид» Владимир Орлов щедрой рукой черпал из представленного ему издательством корректурного экземпляра моих комментариев для последующих изданий Блока. Он оказался достаточно грамотным переписчиком» (с. 8).[]
  10. Имеется в виду работа: Иванов-Разумник, М. Е. Салтыков-Щедрин. Жизнь и творчество, ч. 1. 1826 – 1868, М., 1930. Последующие части не вышли.[]
  11. См.: «Неизданный Щедрин» Предисловие и прим. Иванова-Разумника, Л., 1931.[]

Цитировать

Иванов-Разумник, Р. Тюрьмы и ссылки. Публикация В. Белоуса / Р. Иванов-Разумник // Вопросы литературы. - 1991 - №12. - C. 252-277
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке