№6, 2005/Теория и проблематика

Триада современной компаративистики: глобализация – интертекст – диалог культур

При своем рождении в середине XIX столетия сравнительное литературоведение было подготовлено важными открытиями в сфере гуманитарного знания – сравнительной мифологии, сравнительной грамматики. Теперь сравнительный метод в гораздо большей мере оказывается востребованным политикой (ООН, НАТО), экономикой (ЕЭС), теорией культуры (постмодернизм, постколониализм, мультикультурность), которые требуют решения насущных проблем мирового сообщества и подсказывают терминологию литературной компаративистике. Термины новы, но в какой мере новы реалии и подходы, ими обозначенные, какие изменения они предполагают в методике сравнительного литературоведения? Об этом речь идет в первой из статей, предлагаемой подборки. Вторая демонстрирует возможности традиционной компаративной техники исследования.

Ученый-литературовед, как правило, предпочитает уточнять границы терминов, а не задумываться над тем, каким образом слово языка приобрело терминологическую силу.

Семантическая история терминов чревата теми же сюрпризами, что и история слов: означающее порой теряет из виду свой объект или, напротив, означаемое приобретает новое имя, не сохранив памяти о прежнем. В этом втором случае мы начинаем писать историю явления как будто с чистого листа, не соотнося ее с предыдущим этапом, прошедшим под другим именем..

Первый случай – смены объекта – представляет в современной литературной теории термин «интертекст» (или интертекстуальность). Второй случай переименования и утраты семантической преемственности – термин «глобализация».

Засилье терминов – едва ли не самый явный случай энтропии в гуманитарных науках. Терминологический язык создает иллюзию причастности говорящего к научному сообществу, то есть его информированности, а для его текста – научности, то есть информативности. Слишком часто иллюзия не подтверждается реальностью, но, чтобы это заметить, необходимо отрефлектировать терминологический инструментарий. Это делают нечасто, а порой вопрос, обращенный к самому термину, кажется едва ли не нарушением хорошего тона, принятого в научном сообществе, где использование «правильных» (то есть употребимых на данный момент) терминов и есть знак необходимой компетентности.

Как-то на защите кандидатской диссертации я спросил ее автора, действительно ли работа посвящена исследованию интертекста, а не литературных контактов, как говорили в прежние времена? Молодая исследовательница смутилась, поскольку, кажется, просто не поняла вопроса. Образовалась неловкая пауза, после которой известный научный мэтр ответил мне в том смысле, что зачем задавать такой вопрос; все пользуются термином, так пусть и девушка попользуется. Подобного рода аргумент в пользу общедоступности мне не показался убедительным. Термин, осмысленно употребленный, представляет исследуемый предмет в свете той или иной теории. Тот, кто говорит о «литературный связях», иначе видит единство культуры, чем тот, кто говорит об «интертексте». Эту простую мысль приходится повторять, так как есть немало компаративистов, поменявших терминологию, но, кажется, так и не отдавших себе отчета в том, что нечто существенное должно было измениться в составе их мысли.

Термины очень легко утрачивают память об их авторстве (для них, увы, теория «смерти автора» едва ли неверна). Часто невозможно установить, кто употребил то или иное слово первым и тем более – придал ему достоинство термина. «Интертекст» в этом смысле – счастливое (или несчастное) исключение. Слово было произнесено Юлией Кристевой. Это вспоминают часто. Несколько реже вспоминают о том, что Кристева очень давно отреклась от авторства, так как термин был буквально выхвачен у нее из рук и совершенно переиначен.

Поскольку (как у нас нередко бывает) знаменитые труды оказываются переведенными на русский язык с большим опозданием, приведу несколько цитат из недавно появившегося тома избранных трудов Кристевой1.

Там есть и ранние работы о романе, которыми в 1966 – 1967 годах Кристева сделала известными в кругу Ролана Барта идеи Бахтина. В них впервые возникает термин «интертекстуальность» в качестве пояснительного к мысли Бахтина о том, что «любой текст строится как мозаика цитации, любой текст – это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуалъности…»2.

Таким образом, первоначально термин возникает если не как дублирующий, то как интерпретирующий бахтинский диалогизм или, если продолжить мысль в его системе, для обозначения отношения между речевыми жанрами, где любое высказывание возникает в контексте других высказываний. Кристева очень определенно сказала об этом в своей диссертации о романе: «…чтобы изучить структурирование романа как трансформацию, мы будем рассматривать его как ДИАЛОГ нескольких текстов, как ТЕКСТОВЫЙ ДИАЛОГ, или, лучше, как ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ»3.

Интертекстуальность в своем первоначальном смысле – поправка (или попытка понять) к диалогизму Бахтина. Почему же спустя десять лет Кристева перестала считать свою поправку улучшением и вовсе от нее отказалась?

Отречение произошло в работе, которая впервые увидела свет в 1974 году как докторская диссертация Кристевой, – «La Revolution du langage poetique» (в сборнике избранных работ на русском языке этот текст отсутствует). Там «интертекстуальность» вновь возникает по конкретному поводу – в связи с романом, который Кристева рассматривает как сложную знаковую систему, представляющую собой результат перераспределения нескольких знаковых систем: карнавала, куртуазной поэзии, схоластического дискурса… И поясняет: «Термин «интертекстуальность» обозначает переход (transposition) одной (или нескольких) знаковых систем в другую; но так как этот термин часто понимается в банальном смысле «изучения источников», то я предпочитаю другой термин – транспозиция…»

Кристева отреклась от интертекстуальности, но термин, совершенно независимо от автора, пошел гулять именно в том смысле, которого Кристева ему не собиралась придать, – установления источников. Так этот термин обрел силу одного из основных понятий современной компаративистики, с его приходом утратившей целый ряд своих основополагающих требований. В свете интертекстуальности совершенно необязательно догадку о существующей между текстами связи пытаться повысить до статуса гипотезы. Ни прямые, ни косвенные доказательства не требуются, поскольку речь идет о свободном парении текстов в культурном пространстве, где автора нет, поскольку он «умер». Интертекстуальность – это ключевое понятие компаративистики, сознательно (а гораздо чаще бессознательно и не ведая о том) принявшей на себя груз постмодернистских убеждений.

Отсюда проистекает произвольность в установлении даже не источников, а связей, когда, скажем, если в рассказе Зощенко появляется кочегар Петр и с ним выпивает сантехник Андрей, то вся сцена начинает светиться новозаветным светом (я почти не преувеличиваю, и при желании несложно указать на подобного рода интертекстуальные опыты).

  1. Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики. М.: РОССПЭН, 2004. См. рец. Н. Автономовой в «Вопросах литературы» (2005. N 2).[]
  2. Кристева Ю. Слово, диалог, роман // Кристева Ю. Указ. соч. С. 167.[]
  3. Кристева Ю. Текст романа. Там же. С. 454.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №6, 2005

Цитировать

Шайтанов, И.О. Триада современной компаративистики: глобализация – интертекст – диалог культур / И.О. Шайтанов // Вопросы литературы. - 2005 - №6. - C. 130-137
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке