№6, 1999/Зарубежная литература и искусство

Трансформация фаустовского сюжета (Шпис – Клингер – Гете) и диалектика трагического

Критическая и научно-исследовательская литература о докторе Фаусте, насчитывающая без малого полтысячи лет, поистине необозрима. Германисты разных эпох тщательно и подробно изучили исторические и легендарные источники фаустовского сюжета, все издания народной книги о докторе Иоганне Фаусте, отдельные произведения фаустовской тематики XVI-XX веков, этапы развития немецкой фаустианы в целом, фаустовскую рецепцию в мировой литературе, в живописи, музыке и театре.

Казалось бы, исследованы все возможные аспекты этой темы и открывать «белые пятна» на карте «фаустовского литературоведения» – дело малоперспективное. Однако, по нашему мнению, имеется по крайней мере одна линия фаустоведения, не получившая пока должного внимания исследователей: она связана с осмыслением всего развития немецкой фаустианы через призму диалектики трагического.

Такая постановка проблемы представляется нам особенно важной потому, что в филологической науке до сих пор нет законченной концепции, объясняющей модификации фаустовской темы в литературе Германии XVI-XX веков. Имеющиеся работы обобщающего характера – число их, кстати, невелико – грешат одним и тем же существенным недостатком. В них сначала делается эмпирически-описательный обзор до- гетевской фаустианы, затем монографически подается трагедия Гете «Фауст». Подобная структура характерна для работ К. Фишера «Гетевский Фауст» (1893; 1-й том – «Фаустовские сочинения до Гете», 2-й том – «Возникновение, идея и композиция «Фауста» Гете»), К. Кизеветтера «Фауст в истории и традиции» (1893), Ф. Нойберта «От доктора Фаустус к Фаусту Гете» (1932), О. Ю. Гартмана «Фауст. Современный человек в столкновении со злом» (1957), В. Жирмунского «История легенды о Фаусте» (1958), Г. Генделя «От немецкой народной легенды к «Фаусту» Гете» (1963), Г. Мюллера «История немецкой души. От народной книги о Фаусте к «Фаусту» Гете» (1967).

В ряде случаев такие обзоры заканчиваются не гетевским «Фаустом», хотя он, естественно, находится в центре внимания исследователей, а фаустовскими сочинениями Ленау, Граббе и Гейне – если речь идет об эпохе немецкой классики (Г. Хеннинг, Фазы фаустианства времен немецкой классики, 1973), и романом Т. Манна «Доктор Фаустус» – если авторы претендуют на рассмотрение проблемы, включая XX век (Г. Хеннинг, Фауст за пять столетий. Обзор истории фаустовского материала с XVI в. до современности, 1963; Ё. Гёрес, Доктор Фауст в истории и творчестве, 1973; Ф. Барон, Фаустус. История, легенда, художественное творчество, 1982).

В результате такого подхода в филологии сложилась парадоксальная ситуация: пятивековая история фаустовского сюжета в художественном творчестве, подробно и детально изученная в каждом отдельном конкретном случае, не осмыслена в целом как единый процесс, происходящий по внутренним законам своего развития.

Анализ истории фаустианы в причинно-следственной связи с изменяющимися толкованиями категории трагического как раз и позволяет понять закономерности существования и развития одного из вековых образов мировой литературы.

Однако в рамках одной статьи рассмотреть все этапы становления фаустовской темы невозможно. Поэтому публикуемые ниже наблюдения над «Историей о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике», изданной И. Шписом (1587), над романом Ф. -М. Клингера «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад» (1790) и над трагедией И. -В. Гете «Фауст» (1773 – 1831) – только отрывок из работы, задача которой дать целостную картину немецкой фаустианы XVI-XX веков в ее зависимости от изменяющихся в разные эпохи представлений о категории трагического.

Подобная взаимосвязь, с нашей точки зрения, зиждется на том, что Фауст является истинно трагическим героем. Он не созерцает, а действует, пользуется свободой, осознает себя субъективно свободным в действии, а значит, может совершать и совершает ошибки и преступления. Он находится перед неодолимой необходимостью, превосходящей его силы и разумение, горизонты и возможности познания, характерные для конкретно-исторической эпохи. Вследствие этого он переживает на историческом переломе столетий трагедию времени, переходит от религиозного действия к индивидуально-ответственным поступкам, гибнет в результате столкновения с высшим, сакральным.

В основе фаустовского сюжета, таким образом, лежит особый тип конфликта – борьба свободы и необходимости, бунт субъективного против объективного, которые заканчиваются гибелью трагического героя, конечным торжеством объективного, понимаемого как гармония, катастрофой-триумфом.

Трагический характер фаустовской мифологемы остается постоянным на протяжении веков. Он не разрушается, а только видоизменяется, проявляя себя в новых формах на новых исторических этапах. Этот трансисторизм обусловлен в первую очередь тем, что с течением времени развивается понимание трагического, которое, по словам Т. Любимовой, «будучи результатом исторического развития искусств, с одной стороны, философии и эстетической теории – с другой, испытывает, помимо того, влияние «духа времени», стиля эпохи, актуального состояния общественного сознания» 1.

Каждая эпоха привносит в трагическое свои черты, выделяет такие стороны его природы, которые оказываются наиболее созвучными историческому моменту, по-своему отвечает на вопросы, сформулированные в середине XX века К. Ясперсом: «…от чего человек терпит и из-за чего он гибнет, что берет на себя, перед лицом какой действительности и в каком виде он предает свое бытие» 2.

Исследование трех заявленных фаустовских сочинений, созданных в разные эпохи, с точки зрения диалектики трагического, таким образом, позволит осмыслить причины, по которым для каждого времени характерен свой Фауст.

Первая литературная обработка немецкой народной легенды, Шписова «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике», во- первых, подвела итог пятидесятилетнему историко-фольклорному развитию фаустианы и детально зафиксировала фаустовский сюжет; во-вторых, наметила основной круг вопросов, связанных с преступлением и наказанием дерзкого героя, надумавшего выйти за пределы дозволенного с помощью сатаны; наконец, закрепила главную составляющую фаустовской мифологемы – трагический характер заглавного персонажа.

Появившаяся во времена Реформации, «История» Шписа содержала видение трагического с позиции Нового времени: судьба человека – добрая или злая – в его собственных руках, он сам провоцирует действие и распутывает трагический узел. При этом судьба на страницах этой книги определенным образом соотносится с дьяволом, который служит ей. И хотя в действиях Мефистофеля нет слепоты и бессознательности судьбы, но он способствует погружению Фауста в ничто, которое и есть осуществившаяся во всей полноте судьба.

Вместе с тем Фауст Шписовой «Истории» как человек, совмещающий в себе добро и зло, склонность к Господу и тяготение к бесовщине, как тип двуликого Януса сам порождает свою судьбу, вызывает ее действие на себя, провоцируя козни дьявола. Недаром в народной книге акцентируются метания Фауста между противоречивыми ликами его натуры. Предавшись теологии, познав ее, продвинувшись на этом поприще неизмеримо дальше своих сотоварищей, Фауст ощущает свою исключительность, начинает тосковать по магии. Став кудесником и некромантом, проникнув в недоступные для обычных людей ведовские тайны, он по временам тянется к небесной отчизне и почти готов покаяться и расторгнуть свой договор с Мефистофелем.

В этой двойственности – первопричина греховности Фауста, в прямой связи с чем находится вопрос о Божественной предопределенности всего сущего в мире. Понятие Божьего суда здесь сливается с судом человека над самим собой; железному закону неотвратимой необходимости противопоставляется свобода выбора, самостоятельно сделанного человеком. Фауст изъявляет свою волю, когда уходит из лона Церкви, когда оставляет теологию и дважды подписывает договор с посланцем ада.

Однако двадцать четыре года насыщенной жизни, в ходе которых ему было доступно буквально все: глубины наук и мироздания, неимоверные физические и интеллектуальные наслаждения, власть над прошлым и настоящим, – привели его к внутреннему беспокойству и робости.

  1. Т. Б. Любимова, Трагическое как эстетическая категория, М., 1985, с. 4.[]
  2. К. Jaspers, Tragische, München, 1954, S. 29.[]

Цитировать

Ишимбаева, Г. Трансформация фаустовского сюжета (Шпис – Клингер – Гете) и диалектика трагического / Г. Ишимбаева // Вопросы литературы. - 1999 - №6. - C. 166-177
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке