№3, 2013/Трансформация современности

Тайна исповеди. Майя Кучерская

Лица современной литературы

Екатерина ИВАНОВА

ТАЙНА ИСПОВЕДИ

Майя Кучерская

Майя Кучерская — автор четырех крупноформатных текстов (повести «История одного знакомства», разножанрового цикла «Современный патерик», романов «Бог дождя» и «Тетя Мотя») и нескольких (в том числе «святочных» и «пасхальных») рассказов. Не так уж и много, если учесть, что «История одного знакомства» и «Бог дождя» являются, фактически, двумя редакциями одного и того же произведения. Однако каждый литературный опыт Кучерской становился не просто поводом для серьезной дискуссии, но и заметным событием в нашей не слишком богатой событиями литературной жизни.

«История одного знакомства» и «Современный патерик», согласно признанию Кучерской написанные чуть ли не одновременно[1], предлагают нам два варианта раскрытия центральной темы ее творчества: очной ставки между опытом Церкви и современным миром. Темы, которая раскрывается драматически в «Боге дождя» (1996-2006), сатирически в «Патерике» (2004) и как будто уходит на второй план в «Тете Моте» (2012)…

Несколько слов необходимо сказать о соотношении повести «История одного знакомства» и романа «Бог дождя». Сама Кучерская проводит между ними границу достаточно резко, говоря о том, что повесть — это текст, близкий к нон-фикшн, что-то вроде исповеди, в то время как роман — это стилизация. Однако «сравнительный — даже постраничный — анализ не дает картины «полной переработки романа» <...> все смысловые и формальные признаки остались в новой версии без существенных изменений» 2.

Критика высоко оценила и первую, и вторую редакцию этого текста, нетривиальный сплав «очень тонкого и нервного любовного романа»[3] и литературной исповеди, которая «даже не жанр, а сюжетная составляющая»[4], отметила литературную и метафизическую дерзость замысла и явственный след «человеческого документа», забвение литературных норм и художественное чувство меры, человеческую тактичность, которая может стать литературном фактом только при условии высокого писательского мастерства. Это действительно «сильная, «предельная», искренняя вещь», в которой «Кучерская правдиво показала духовный путь немалой части своего поколения и опасности, подстерегающие на этом пути»[5].

В романе раскрывается история беззаконной любви юной неофитки (Ани / Иоганны — так в «Истории одного знакомства») к ее духовному отцу иеромонаху Антонию. Однако лирическая или, если взять несколько скептический тон, «дамская» составляющая этого произведения не определяет его пафоса. Это не столько любовный, сколько идеологический роман с недвусмысленной претензией на то, чтобы быть прочитанным как роман метафизический. И претензии эти вполне обоснованны.

Роман отчетливо делится на две части: в первой представлен очень правильный, можно даже сказать — благочестивый рассказ о воцерковлении юной девушки, о ее пустяшных, в общем-то, «падениях» и извинительных ошибках. Если что-то и предвещает грядущую катастрофу, которая с поразительным писательским мастерством изображена во второй части повествования, то лишь преувеличенная роль, которая в этой «истории знакомства» отводится духовнику, о чем честно предупреждает юную неофитку ее наставник — вовсе не стремящийся стать «младостарцем», заслоняющим своей фигурой свет Христовой истины.

Но именно такого человека — «старца», «святого», «гения» — ищет Аня, именно такую роль она сначала незаметно, а потом все более явственно отводит отцу Антонию. Уже при первой встрече героиня обращает внимание на его «недобрый взгляд» — взгляд человека, лишенного Христовой простоты. В нем она пытается угадать, ищет сложную (грешную) душу. Образ отца Антония перекликается с образом профессора Журавского, университетского кумира Ани, чья «человеческая гениальность как бы одухотворяла и поясняла» гениальность ученого. Незаурядная личность проводника в мир классической филологии для Ани чуть ли не важнее, чем сама филология.

То же относится к отцу Антонию и миру православия, в который он ведет свою подопечную. Аня ждет от него человеческой адекватности тем высоким истинам, о которых он говорит как пастырь, — однако в данном случае такой адекватностью может быть только полная святость, которую можно искать в собственной жизни, но нельзя требовать от другого. Аня же требует не только святости, но и человеческой доступности, «контакта». Она уже творит себе кумира, но пока как будто не знает, что с ним делать: вознести на божественные высоты или развенчать?

Кучерская ставит предельно серьезные метафизические вопросы и пытается ответить на них так, как будто русская литература задала их впервые, как будто эти ответы не хрестоматийны. «Мир лежит во зле, но мир не есть зло» — так ли это? «Люби грешника и ненавидь грех» — как это можно вместить? Как совместить свое знание о мире, погрязшем в грехе, и неотмирную святость евангельских заповедей? Если Бог действительно стал человеком, то почему человек так не похож на Бога? Может быть, неверны исходные предпосылки?

Вопрос о богоподобии человека, о возможности обожения в романе Кучерской конкретизируется, сужается до вопроса о природе священнической власти, который в свою очередь сводится к вопросу о том, может ли таинство совершаться грешными руками. Ответы на эти вопросы сосредоточены в образе иеромонаха Антония.

Не будет преувеличением сказать, что в начале романа отец Антоний изображен как идеальный пастырь: строгий и сострадательный, смиренный, но не идущий на компромиссы с грехом, знающий, как нужно себя вести христианину, и способный исполнить этот завет:

…он брал на руки и тихо нес — бережно, как ребенка, перекрученную, изувеченную этой вечной, длящейся сложной ложью себе и другим душу <...> Каждую исповедь он превращал в предстояние перед Богом <...> И не свидетельство то было — участие. Вместе с ней снова он проходил этот путь, вместе с ней падал и поражался падению — горько! И болел, и сокрушался — но только с неведомой ей глубиной, с незнакомой ей силой переживания отлученности от Божьего света.

Не правда ли, создается ощущение, что отсюда один шаг до святости? Но это шаг в пропасть. Потому что вслед за возвеличиванием героя следует его сокрушительное разоблачение, происходящее в два этапа.

Героиня узнает, что Батюшка (именно так, с большой буквы), оказывается, грешен! Но, вопреки здравому смыслу, это открытие не отпугивает, а привлекает ее. Оказывается, грех — это и есть тот самый «контакт», о котором она мечтала. Батюшка — такой же грешник, как и я! Как тут не вспомнить: «…он мал, как мы, он мерзок, как мы!»? Из болезненного интереса к темным тайнам его души, к непрямым путям его судьбы вырастает гибельная жажда Ани, которая почти неотличима от жажды гибели. Диалектику кристаллизации этого чувства Кучерская показывает блестяще, точно и беспощадно, опираясь прежде всего на опыт психологического романа. Анина беззаконная страсть превращается в ненависть сначала к батюшке, потом к себе, потом — к православному миропониманию вообще и в конце концов — ко всему мирозданию: «Был бы у нее пистолет, она бы разрушила, она б стреляла в них всех, в деревья, пахучие цветы на клумбах, прохожих — чтоб они тоже быстро падали на землю, и лежали без звука, без движенья — вместе с ней, чтобы, как и она, не могли больше жить…»

Падение отца Антония столь же безусловно, как и его «профессиональный» триумф. Он монах, недостойный монашеского призвания, гневливый человек, предпочитающий классический рок — молитве, а детективы Честертона — душеполезным книгам, блудник, то ли соблазненный своей прихожанкой Петрой, то ли соблазнивший ее, пастырь, нарушающий тайну исповеди. На этом фоне алкоголизм героя кажется сущей мелочью. Слаб человек, но это полбеды. Кучерская идет «дальше в лес», как названа соответствующая глава романа. Она задается вопросом: а как же сочетаются в этой одной душе прекрасный «профессионал» и абсолютно негодный христианин? Ответ скрывается в «мирской» профессии героя: отец Антоний — бывший актер (на самом деле, разнорабочий сцены, но важна причастность миру лицедейства), а значит, вся его пастырская деятельность, слова, поучение, утешение и сердечное сокрушение — не более чем актерство: «Их было двое, этих отцов Антониев, один приходил в храм, исповедовал, причащал, всегда умел найти нужные слова, другой сидел дома, слушал пьяный храп соседа, отвечал на телефонные звонки, был озлоблен и хмур», но «не могло их быть двое, он был один, один-единственный иеромонах Антоний, и настоящий вот он — безвольный мизантроп, который не умеет справиться ни с чем, даже с головной болью, даже с собственным плохим настроением!»

Отец Антоний — это герой рефлектирующий, герой-идеолог, чьи рассуждения во второй части романа отрицают то, что было сказано прежде, когда он был «при исполнении служебных обязанностей». Его телефонные монологи «о жалости и милости» (название главы; в этих монологах Кучерская — литературный критик, хорошо знакомый со всевозможными практиками модернизма, убедительно использует поток сознания, имитируя сбивчивую, вдохновенную, лишенную пауз и «препинания» грешную речь) несут в себе шокирующее признание в том, что он обманывает паству, что он по совести не может разделить соборный опыт Церкви, которую презрительно называет «organization» и «партия». Эти расхождения не вмещаются в понятие «частного богословского мнения», они столь глобальны, что отец Антоний чувствует себя не только грешником, но и еретиком.

Отец Антоний требует права на ошибку: «вот не получилось у человека идти этим путем и тогда он остается наедине с Богом и что ж — Бог его примет такого Бог ему скажет: иди иначе иди как умеешь Я все равно с тобой и желаю тебе спастись! отношения человека с Богом неизмеримо глубже многообразней чем их представляют официально». Как и Аня, он не приемлет аскетического начала — по крайней мере, хочет редуцировать его, сделать напоминание о грехе и покаянии менее болезненными: «Я не понимаю, почему из всех тем у монашества любимая — бесы искушения, я этого не понимаю. Почему с такой охотой говорят о мраке и молчат о свете?» В этом молчании церкви об опыте света отец Антоний готов усмотреть чуть ли не корпоративный заговор: «Каждый (какая уверенность! — Е. И.) священник с этим сталкивался: совесть — глас Божий — говорит одно, официальное церковное мненье — совершенно другое».

Однако «идеолог» скомпрометирован. Его рассуждения о страхе и милости очень возвышенны, но речь в них идет о «бесах искушения», о том, чтобы нарушить монашеский обет безбрачия! При этом хуже всего, что отец Антоний не может не осуждать тех, кто приходит к нему на исповедь, не может разделить человека и его грех. А значит — следует неумолимый художественный вывод — это в принципе невозможно. Потому что отец Антоний, по логике изложения Кучерской, — не ужасное исключение, а норма. Лжет не только один этот слабый человек, лжет вся Церковь (каждый священник!). Других монахов, других пастырей рядом — в поле зрения читателя — просто нет, если не считать прозорливого исповедника, который нашел правильное слово для обозначения отношений героини и отца Антония — «влюбленность», а его можно не считать, потому что это не полноценный образ, он выполняет, так сказать, чисто служебную функцию. Права была Н. Кайдалова, сказавши, что «другой церковный опыт духовничества, отличный от неудачного опыта отца Антония и Ани <...> остался за границами романа Кучерской»[6].

Отец Антоний — это, безусловно, антигерой, но сила и обаяние этой книги заключается в том, что автор любит своего антигероя вопреки всему. И это позволяет Кучерской подняться в осмыслении того, что с ним происходит, на подлинно трагическую высоту: «Смотри — распятие, и ты стоишь вместе с Ним, с Ним на самом краю. И пусть вокруг бушуют бури, все рушится, все валится вниз, но ты… — он задохнулся, снова оборвал себя. — Постарайся остаться хотя бы у последней черты».

Здесь единственный раз мы видим героя не как объект поклонения или развенчания, и не как механическое соположение черт святости и греха, но как мучительно искаженный образ Божий.

Е. Луценко, исследуя культурологический подтекст романа, убедительно и остроумно вписывает образ отца Антония в ряд «лишних» и «маленьких» людей русской литературы, одновременно восстанавливая сюжетные параллели с западноевропейской литературной традицией, в частности — с романами Н. Готорна и К. Маккалоу[7]. Я бы привела еще одну параллель — с героем романа Г. Грина «Сила и слава» — безымянным священником, который, несмотря на собственное недостоинство, мучимый угрызениями совести, раздираемый противоречиями, продолжает священническое служение. Сходство между отцом Антонием и безымянным героем Грина, которого иногда называют «пьющим падре», не столько сюжетное, сколько типологическое. В обоих случаях мы видим слабого грешного человека, исполняющего великий долг — совершать литургию, принимать исповедь. Однако в романе Г. Грина утверждается мысль, прямо противоположная центральной идее Кучерской: Таинство может совершаться грешными руками.

Грехи героя Грина — пьянство, прелюбодеяние, гордыня — показаны в романе в перспективе христианской идеи покаяния. Смирение «пьющего падре» настолько велико, настолько неподдельно, что его грех как бы уже и не грех вовсе. Именно боль отступничества помогает ему увидеть в каждом человеке, даже в самом отвратительном проявлении его человечности, образ Божий. Финал романа Грина: мученическая кончина героя и, главное, тот след, который его служение оставляет в душах остальных персонажей, — это безусловная триумфальная победа Христа и Церкви в мире, в котором последователи Христа терпят полное жизненное фиаско.

Нота, взятая Грином, очень высока — и, увы, Кучерская не может ее удержать. В какой-то момент трагический образ становится карикатурным. За поспешным и решительным отречением от героя чувствуется горькое недоумение, «слишком человеческая» обида.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2013

Цитировать

Иванова, Е.А. Тайна исповеди. Майя Кучерская / Е.А. Иванова // Вопросы литературы. - 2013 - №3. - C. 267-283
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке