№4, 2005/История русской литературы

Стремительность колхозного романа (Ускоренность сюжетного действия и проблема правдоподобия в «Поднятой целине»)

Хотя, как известно, во второй книге шолоховской «Поднятой целины» (1960) действие «развивается медленно. Автор сосредоточен преимущественно на раскрытии внутреннего мира героев. Отсюда множество вставных новелл…»1, роман в целом характеризуется как раз необычайной ускоренностью действия: практически за полгода определился уклад колхозной жизни (правда, Шолохов о нем говорит мало конкретного и нигде не заявляет, что жизнь в колхозе стала легче или сытнее). Огромные изменения происходят за немногим большее время в сознании, настроениях и даже личной жизни героев, несмотря на то, что в целом сюжет определяется не личными взаимоотношениями, а реальным или желаемым ходом истории либо – особенно во второй книге – новой проблематикой (отсюда совершенно новые персонажи, в том числе важнейшие, без которых автор вполне обходился в первой книге: Варя, Аржанов, Рыкалин, Нестеренко, двое чекистов).

Уже 27 марта по дороге в первую бригаду Давыдов, побеседовав с Федоткой и подумав о его счастливом будущем («Счастливые будут Федотки, факт!»), уверенно заключает, что через двадцать лет «машина будет все тяжелое работать за человека…»2, и обещает деду Щукарю за две пятилетки здесь заводов настроить. Но практически ему приходится прибегать исключительно к моральному воздействию на людей. Оно оказывается эффективно во всех случаях, кроме истории с Лушкой, которую сознательный рабочий хотел перевоспитать в процессе совращения, начатого, впрочем, по ее инициативе. Награждается ли человек инструментом, как Шалый, или поощряется непонятным, но солидно звучащим словом «ударник», как Майданников, или неожиданно переходит из отстающих в передовики с одним только началом соревнования, как Антип Грач, или добивается от председателя разговора на равных, с картишками в руках, как Устин Рыкалин, или вступает в партию, как несколько персонажей, причем о приеме трех человек в первой книге говорится вскользь, зато во второй такое же действие торжественно обставляется и сверхподробно описывается (правда, с безусловным преобладанием в этой сцене Щукаря), – все это признаки уже поднятой, «поднявшейся» человеческой «целины». Другой вопрос, насколько правомерно было говорить о душах людей, по сути, о сознании народа как о «целине».

Не случайно «новый секретарь райкома партии Нестеренко, донельзя сусальный и «положительный»»3, кстати, успевший до своих встреч с «первыми лицами» Гремячего Лога инкогнито поработать без рубашки на лобогрейке на тубянских полях и почистить картошку с Куприяновной (излюбленный мотив социалистического реализма: неузнанный вождь или руководитель, поражающий по раскрытии тайны рядового человека своей простотой и чуткостью), выступает с программной установкой на душевное отношение к людям, рассказывая Давыдову о комиссаре-шахтере, который во время Гражданской войны за месяц внедрил дисциплину в совершенно бандитский в смысле Дисциплины и порядка полк. «Люди-то в полку остались те же и в то же время стали не те, как будто переродились. Ни одного дисциплинарного взыскания, не говоря уже про отдачу под суд Ревтрибунала, и это всего лишь через месяц после того, как в полку появился комиссар-шахтер! Чем он брал? Душою, вот чем он брал, хитрый дьявол! С каждым красноармейцем поговорит, для каждого у него ласковое слово найдется» и т. д. Если Корчжинский в главе XX первой книги упрекал Давыдова в том, что у него «темпов нет» – Давыдов лишь первым в районе выслал кулаков, – то преемник Корчжинского, по сути, тоже ждет от председателя «темпов», чтобы, подобно «хитрому дьяволу», срочно произвести всеобщее душевное устроение. Хозяйственно-административные же упущения Давыдова, на которые в основном раскрывает ему глаза все успевший Нестеренко, невелики4: лишних быков не продает вовремя (о последствиях массового убоя скота речи нет), избу-читальню не оснастил, директору школы подводу для дров забыл выделить, да вот еще «за самым необходимым – за мылом, за солью, за спичками и керосином – гремяченские бабы топали пешком в станицу», хотя в решении этого вопроса председатель колхоза был лично заинтересован: примерно через месяц или несколько больше по приезде Давыдова в Гремячий Лог Разметнов отмечает, что на нем рубашка – «шашкой не прорубишь, и потом разит, как от морёного коня»; председателю приходится признаваться, что он «еще с приезда не мылся, это факт. И фуфайка тоже <.»> Мыла тут нет в ларьке…». Но до Нестеренко «мыльный вопрос» поднять некому. В главе VII второй книги, предшествующей главе о встрече Нестеренко и Давыдова, остается неясным, отстирала Варя рваную и потную тельняшку Семена мылом или благодаря одной только любви. Обаяние личности Давыдова таково, что Нестеренко, его фактический начальник, при первой же встрече неудачно поборовшись с ним, подарил ему один из двух своих пистолетов (естественно, без всяких формальностей вроде регистрации). Это психологическое «ускорение» отчасти мотивируется еще в главе IV тем, что дотошный секретарь райкома уже прослышал про убийство Хопровых и, не в пример доверчивому Давыдову, заподозрил в нем один из симптомов того, что «контрики зашевелились».

Успехи в работе с массами у Давыдова начинаются рано. «Любушкой» его впервые называют после бабьего бунта, когда он пообещал заблудшим «фактически открывать глаза», а «гражданочке», колотившей его накануне, – «всыпать чертей» в случае ее плохой работы: «Только уж бить я буду не по спине, а ниже, чтобы тебе ни сесть, ни лечь нельзя было, прах тебя возьми!» Председательский юмор вызывает хохот, последующие слова, с политическим шельмованием и обещанием абсолютно беззаконного самоуправства, – умиление. «Я вопрос ставлю круто: кто за Советскую власть – тот завтра едет в поле, кто против – тот пускай семечки лущит. Но кто не поедет завтра сеять, у того мы – колхоз – землю заберем и сами засеем!

Давыдов отошел от края, сел за стол президиума, и, когда потянулся к графину, из задних рядов, из сумеречной темноты, озаренной оранжевым светом лампы, чей-то теплый и веселый басок растроганно сказал:

– Давыдов, в рот тебе печёнку! Любушка Давыдов!.. За то, что зла на сердце не носишь… зла не помнишь… Народ тут волнуется… и глаза некуда девать, совесть зазревает… И бабочки сумятются… А ить нам вместе жить… Давай, Давыдов, так: кто старое помянет, тому глаз вон! А?»

Реплика обладателя теплого баска непомерно затянута для звучащей из задних рядов и никем не перебиваемой. За такое время можно было рассмотреть говорящего даже в «сумеречной темноте». Житейское правдоподобие приносится в жертву идее: это «глас народа», анонимность которого должна обозначать его всеобщность.

Давыдова многие полюбили за несколько месяцев знакомства больше, чем тех, с кем рядом жили всю жизнь. В главе VI второй книги (это начало лета) он приезжает в бригаду. «У Давыдова по-хорошему дрогнуло сердце, когда он увидел, как дружно все встали из-за стола, приветствуя его. Он шел широкими шагами, а навстречу ему уже тянулись руки и светились улыбками дочерна сожженные солнцем лица мужчин и матово-смуглые, тронутые легким загаром лица девушек и женщин». Дубцов заявляет от лица всех: «Мы тебе рады, любушка ты наш Давыдов!» Когда Давыдов лежит при смерти, в кухне дожидаются заключения врача гремяченские коммунисты и «многие любившие Давыдова беспартийные колхозники». Но Шолохов не доходит до того, до чего дошел автор экранизации «Поднятой целины» (1961) режиссер А. Иванов, буквально воплотивший (в части имени) «шутливый оборот» давыдовских мыслей о себе: «И вместо потомства от тебя останется гремяченский колхоз. Из колхоза станет коммуна и – смотри еще – назовут ее впоследствии имени путиловского слесарька Семки Давыдова…» Во время написания первой книги Шолохов, конечно, не мог всерьез помыслить о том, чтобы колхоз имени Сталина переименовали в коммуну имени Давыдова.

Впоследствии же сцена, в которой новому колхозу по предложению Разметнова единогласно присваивается имя товарища Сталина («Про него всем нам известно, что он с начала времен идет прямым путем, ни туда ни сюда не хитнётся, и мы – за ним рассыпанной лавой в этот же самый родимый социализм, за какой мы бились, жен, детишков бросили, об молодой жизни позабыли и в свою, и в чужую кровь руки омочали нещадно»5), стала изыматься из текста, и не из-за имени Сталина:

  1. Запевалов В. Н. Шолохов Михаил Александрович // Русские писатели. XX век. Биобиблиографический словарь в 2 ч. / Под ред. Н. Н. Скатова. Ч. 2. М.: Просвещение, 1998. С. 613. «Шолохов очень легко мог бы расширить сюжет, захватить драматические годы – 1933 – 1934. Но он этого не сделал. Действие романа остается в пределах лишь первых восьми месяцев 30-го года, когда проходит ускоренная организация колхоза, весенний сев, прополка полей, заготовка сена, вспашка земли под пар»(Бирюков Ф. Г. Шолохов. М.: Издательство МГУ, 1998. С. 78).[]
  2. Роман цит. по: Шолохов М. Собр. соч. в 8 тт. Т. 5, 6. М.: Художественная литература, 1986.[]
  3. Литвинов В. Уроки «Поднятой целины» // Вопросы литературы. 1991. N 9–10. С. 46.[]
  4. В начале 50-х годов Шолохов рассказывал М. И. Приваловой об удручающем положении в донских хуторах и заметил: «… вообще-то дальше о колхозах писать почти невозможно…»{Привалова М. И. Две встречи с М. А. Шолоховым // Русская литература. 1986. N 2. С. 146). Процитировав эти слова, В. Литвинов констатирует, что ни о чем таком во второй книге «Поднятой целины» Шолохов писать и не собирался {Литвинов В. Указ. соч. С. 46).[]
  5. Цит. по: Шолохов М. Поднятая целина. 2-е изд. [М.]: Федерация, 1932.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2005

Цитировать

Кормилов, С.И. Стремительность колхозного романа (Ускоренность сюжетного действия и проблема правдоподобия в «Поднятой целине») / С.И. Кормилов // Вопросы литературы. - 2005 - №4. - C. 134-147
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке