Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 1989/Хроники

Среди журналов и газет

ПИСЬМА МАРИЭТТЫ ШАГИ НЯН К ЯБЛОНОВСКИМ напе чатал журнал «Литературная Армения» (1988, N 9); публикатор Елена Шагинян. Эти письма в эпистолярном наследии писательницы занимают особое место. Они адресованы Сергею Викторовичу Яблоновскому и его жене Елене Александровне Потресовой. С. В. Яблоновский, журналист, сотрудник «Русского слова», был первым адресатом гимназистки Шагинян, первым читателем и литературным критиком начинающей поэтессы, первым, кто помогал публиковать ее «литературные опыты», – рассказывает Е. Шагинян.

Знакомство с Яблоновскими произошло в 1905 году, в период учебы Мариэтты Шагинян в гимназии, затем оно переросло в глубокую сердечную привязанность и духовную близость.

Письма, напечатанные в «Литературной Армении», относятся к 1905 – 1910 годам. В публикацию включены и еще четыре письма более позднего периода, которые как бы дополняют и завершают историю этой дружбы. По письмам можно проследить развитие и формирование мысли, вкусов и мировосприятия 17 – 19-летней Мариэтты Шагинян.

«Давайте серьезно поговорим с Вами об искусстве, – пишет она в письме к Е. А. Потресовой от 26 октября 1905 года, – и тогда мое «сумасшествие» станет Вам не только понятным, но и необходимым. У нас существует ложный взгляд, будто искусство черпает свой творческий материал из жизни и служит как бы зеркалом этой последней. Это абсолютная ложь. Что такое наша жизнь? Это паутина фикций, условностей, понятий, взаимоотношений и компромиссов. Где же искать незыблемую истину? В этом вечно колеблющемся калейдоскопе, в смене теорий, формул, построений, в нашей жизни, – никак нельзя… Потому что все то, что находится во времени и пространстве, – движется: все то, что движется, – преходяще.

Наша жизнь вся построена во времени и пространстве, следовательно, преходяща; следовательно, в ней и при ее помощи найти незыблемую истину нельзя. И сам Христос не сумел ответить Пилату.

У нас есть наука – дойдет ли она когда-либо до познания истины? Вся она зиждется прежде всего на законе основания. Нет ни одной формулы, которая обошлась бы без закона основания. А этот последний возможен только во времени и пространстве. Итак, наука истинна постольку, поскольку она в жизни. Жизнь наша – цепь нелепых условностей, и наука только и делает, что систематизирует их и дает им обозначения.

У нас остается одно – искусство. На чем оно построено? На чистом созерцании. Что такое чистое созерцание? Это временное отрешение от плоти и от того, что мы называем действительностью, и философское самоуглубление. В нас самих – бесформенная частица бытия. Следовательно, искусство есть способность раствориться в созерцании чистого, безличного, бесформенного бытия. Будет ли созерцание в пространстве? Нет, оно вне его. Будет ли созерцание во времени? Нет, оно вне времени. Будет ли созерцание являться на каких-нибудь законах основания и считаться с ними? Нет. Созерцание безвольно, безоснованно, отвлеченно и бесформенно. Следовательно, оно вне жизни. Искусство одно протягивает (нить) из области преходящего в область вечного; из области явления в область абсолютного. И только оно одно может когда-нибудь дать миру незыблемую истину…

Пока я живу, у меня есть одна страсть – искусство; одна жажда – достигнуть чистого творчества. Если оно будет бледным, я не сочту себя в силе и вправе творить. А не творить вообще я не могу… Ну, до следующего письма…»

Читая письма М. Шагинян, ощущаешь темперамент, эмоциональность, страстное желание творчества, отстаивание своих нравственных позиций.

«Дорогие мои <…>, – писала Шагинян зимой 1906 года, – есть что-то необычайно грандиозное в личностях, непроизвольно влияющих на нас через пыль и пепел столетий. В самом деле, вот Вам Иисус Христос, две тысячи лет вдувающий в человеческие души сознание своего присутствия<…>.

Шекспир дал нам воплощения всех наших скорбей и страстей, золотом по мрамору вышил он переживания нашей души, – а где же сам Шекспир?..

А спокойное и самоуверенное божество в лаврах, великий Гете? Что знаем мы о его собственных слезах и улыбках, заглушённых смехом Мефистофеля и рыданиями Вертера?»

Далее Шагинян пишет о том, что к таким людям, затрагивающим душу и умы людей, сухие историки применяют бесстрастие – излюбленный метод филистеров, не имеющих темперамента, и дураков, у которых нет своего да и нет для того, чтобы стоять за или против… «Так долой же бесстрастие, да здравствует пристрастие, гневом и обожанием зажженное суждение. К людям, непроизвольно нас затрагивающим, я, между прочим, причисляю Христа, Сирано де Бержерака, Цезаря Борджиа, Оскара Уайльда и без конца, без конца Фра Иеронимо Савонаролу! Все эти люди вылились в многогранные фигуры. Плоть пропитана у них духом, дух исходит от плоти. Они жили на земле, эти пышные цветы, взращенные и подаренные нам землею (целую тебя за них, святая земля!).

Но чем объяснить их живучесть, чем объяснить то, чисто физическое ощущение их близости, которое мы сохраняем наперекор времени, этой острой, бессмысленной пиле, перепиливающей все канаты, которыми связано наше мятежное сегодня с нашим затверделым и улегшимся вчера? Почему такая жизнь в том, что умерло и похоронено?»

«Господа, я люблю Вас, – заканчивает свое письмо Шагинян, обращаясь к Яблоновским. – Господа, я хочу создать что-нибудь грандиозное, а не то я захлебнусь в самой себе. Это будет ужасно. Лина советует мне носить спасительный канат и нырять в самою себя не иначе как с этим канатом. Как она любезна! О если б я могла вылиться чем-нибудь огненным, безудержным, грандиозным. А все Вы, Сергей Викторович! Ежеминутно преподносите мне холодные души.

Цитировать

От редакции Среди журналов и газет / От редакции // Вопросы литературы. - 1989 - №5. - C. 281-284
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке