№2, 1971/Мнения и полемика

«Шума» не будет

Публикуя статьи А. Ланщикова и А. Туркова, редакция продолжает обсуждение проблем современной поэзии, начатое выступлениями В. Кожинова («Вопросы литературы», 1970, N 7) и В. Огнева и Ал. Михайлова («Вопросы литературы», 1970, N 11).

 

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

Б. Пастернак

Читая статьи Л. Аннинского («Комсомольская правда», 17 октября 1970 года), В. Кожинова, Ал. Михайлова, В. Огнева, можно подумать: поэзия – это единственное, что сохранило путь развития, а все остальное, давно окаменев, приняло свою окончательную форму. Лев Аннинский то ли вселяет надежду, то ли стращает нас новым близким «шумом» в поэзии, когда пишет: «…На рубеже 70-х что-то изменилось, и самоуглубленный Кушнер понял: надо рисковать, надо идти вперед, не сберегать, а тратить энергию… Похоже, что тишина в нашей поэзии кончается». Возможно, «тишина» в нашей поэзии и кончается, только напрасно критик ставит грядущий «шум» в зависимость от желания (воли) только одного человека.

С тех давних пор, как только Л. Аннинский печатно заявил, что «хороших стихов много, поэта – нет!», я непрестанно терзаюсь вопросом? «А кто же пишет эти хорошие стихи?» Правда, Л. Аннинский в предвидении моих, что ли, терзаний бросил тогда мимоходом такую фразу: «Логика бунтовала: как это так – стихи есть, поэта нет…» Но эта фраза ничего не меняет, и, я считаю, у логики были резоны бунтовать, но не ведаю, какие у Аннинского были резоны ее игнорировать. Он весело обрушивал на нас парадокс за парадоксом, видимо, думая, что таким образом можно как-то прояснить суть важных проблем.

«Поэзия разлита в воздухе. Поэта нет», – ликовал Аннинский.

«Кем был Пушкин для эпохи декабристов? Некрасов для шестидесятников? Маяковский для молодых наших отцов?» – вопрошал Аннинский.

«От прошлого столетия остался нам загадочно-прекрасный термин: властитель дум», – констатировал Аннинский.

Оставим пока в покое XIX век и обратим взор к нашему столетию, а то впопыхах чего доброго всю историю литературы уложим в один афоризм. Я нисколько не покушаюсь на авторитет Маяковского, но сбрасывать Есенина со счетов времени наших в ту пору молодых отцов все же как-то не решаюсь. Тем более не собираюсь противопоставлять его Маяковскому, ибо мною руководит совсем иная мысль: просто я хочу сказать, что не следует упрощать историю, а упростив ее на свой лад и вкус, вгонять в мертвые догмы живую современность.

Аннинский тоскует по «властителю дум», по этакой коронованной поэтической особе. Итак, один поэт – один певец. Остальные только перепевают спетое или допевают недопетое.

Мне кажется, Л. Аннинский не совсем здесь уловил дух новой эпохи. В XX веке у нас очень многое перевернулось, и перевернулось весьма внушительно, чтобы все противоречия и тенденции нового времени смогли воплотиться в единой поэтической личности, даже если эта личность и очень сильная. Такая монополизация поэтической власти в столь сложных исторических обстоятельствах мне представляется нежелательной.

Я не стану напоминать Аннинскому, в какую философскую систему он время от времени углубляется (Аннинский человек начитанный – сам поймет), но, должен сказать, верить в его прогнозы я разучился с тех самых пор, как устал ждать «шума» в драматургии, обещанного им лет семь-восемь назад. Это-то и утешает. За самого Аннинского я не беспокоюсь, так как его уникальная способность одновременно «исповедовать» несколько философских систем гарантирует то, что ни одна из них в отдельности ему не угрожает.

Вадим Кожинов, чьи статьи я, равно как и остальные его нынешние оппоненты, всегда читаю с большим интересом, завел на сей раз какой-то вялый разговор, однако и его достало, чтобы не на шутку рассердить Ал. Михайлова и В. Огнева. Однако вместо опровержения каких-то отправных положений кожиновской статьи они с таким энтузиазмом стали обвинять самого Кожинова, что на остальное у них энтузиазма уже не хватило.

Несколько лет назад В. Кожинов в одной из дискуссий обезоружил своих оппонентов приемом, который если и не отличался особой научной добросовестностью, то отличался новизной и неожиданностью. Я имею в виду бездоказательное зачисление Вознесенского и Евтушенко в разряд беллетристов, дескать к творчеству которых нужно применять иные, чем к творчеству поэтов, требования.

Можно как угодно отнестись к тому или иному произведению Передреева или Соколова, Куняева или Кушнера, Евтушенко или Фирсова, Лысцова или Вознесенского, Чухонцева или Чуева, но мы не имеем права «без следствия и суда» (ради точности я умышленно изменил здесь привычный порядок слов) отлучать кого-либо от поэзии. Если мы, критики, под каким угодно предлогом освободим себя от сложного труда анализировать произведения и займемся необременительным трудом группового отлучения, то, боюсь, исчезнет и без тогр пока не очень великая в нас нужда.

Теперь В. Кожинов повторил свой прием, но в повторении прием потерял свои преходящие достоинства, но не потерял, к сожалению, остальных своих качеств. Пока Кожинов «обвинял» – он был неуязвим, но вот как только он стал утверждать в поэзии новые имена (а этого часа, нужно думать, только и ждали), то по его же «методе» имена эти были зачислены в разряд беллетристов (в этом значении употреблялись термины и менее научного звучания), а дело довершил жест наигранного удивления: «А мы-то думали, Кожинов за высокое искусство!..»

В сложившейся ситуации я считаю бесполезным защищать как Евтушенко и Вознесенского, так и тех, кого «выдвигал» Кожинов (между прочим, Огнев так и не рискнул назвать поименно «тех» – понимал, что сразу же выдаст себя с головой).

И второе, от чего я хотел бы себя отлучить. Это от той неожиданной страсти к камеральным наукам, что пробудилась в какой-то мере в Кожинове и в полной – в Аннинском. Последний превратил поэтов прямо-таки в чиновников по казенным имуществам: один ведает департаментом по возрождению интонации философской лирики (точнее, вдвоем – Соколов и Жигулин), другой хлопочет по части накапливания мыслей об историческом прошлом (Сидоров), третий возглавляет ведомство, решающее проблемы, связанные с возвращением на родину «блудных сынов» (Рубцов). Все разделено, разграфлено, предусмотрено: чиновник по «крестьянским» делам, «городским», «интеллектуальным», «мужицким»… Ну, не действительность русской поэзии, а Германия XVIII века, с ее научной регламентацией всей внутренней жизни! И по-моему, если так дело дальше пойдет, то усилиями Аннинского мы получим не скорый «шум», а затяжную «тишину».

Поскольку Кожинова обвиняют в «почвенничестве», то он, видимо чтобы не разочаровывать своих оппонентов (гуманный человек – Кожинов), и не отрывается от «почвы» (что ему Германия!), приводит процесс развития поэзии в соответствие с отечественной действительностью, В начале десятилетия у него одни отвечали за деревню, другие – за город (прямо промышленный и сельскохозяйственный отделы), затем, в середине десятилетия, естественно происходит процесс слияния (все как в жизни!).

Возможно, я и не делал бы этих оговорок, коль скоро меня не заталкивали бы под знамена Кожинова. Не скрою, многие взгляды Кожинова я разделяю, но все-таки не все. И слишком уж неожиданный он человек: изобретет опять какой-нибудь «прием», а потом его же самого при помощи этого «приема» вместе со знаменами и теми, кто под ними окажется, вынесут за пределы литературного бытия. Кожинов в таком случае сможет утешаться хоть собственным «изобретением», а я-то чем стану утешаться? Я за товарищескую солидарность, но не за круговую поруку.

С Ал. Михайловым и В. Огневым расхождения у меня более серьезные и более принципиальные, и на некоторых из них считаю себя обязанным остановиться. Оговорюсь. Спорить с ними мне лично очень трудно: они внесли в традиционную логику столько нового и оригинального, что, по сути дела, теперь в нашем обиходе оказалось сразу две логики.

К примеру, В. Огнев обрушивается на гармонию. «О какой гармонии может идти речь, – очень патетично восклицает он, – если с экранов телевизоров смотрят на нас потрясенные глаза девочки из Сонгми, если радары суетятся, как сумасшедшие (в поисках гармонии, что ли? – А. Л.), если контейнеры с газом опускаются на дно океана, если в мире есть голодные, прокаженные, растлевающие и растлеваемые!»

Сегодня Огнев при помощи радаров и телевизоров обвиняет гармонию. Но заговори завтра о гуманизме… «О каком гуманизме может идти речь, – трубным голосом спросит нас Огнев, – если с экранов телевизоров…» Заговори о народности… «О какой народности может идти речь, если…»

Эта придумка похитрее кожиновской: о чем ни заговори – и ты в огневской «логической» ловушке.

По мысли Огнева получается, что за все перечисленные злодеяния ответственность должны нести Пушкин и все последователи гармонии. Своеобразная, конечно, логика, на основании ее Огнев, поди, и считает, «что и в нынешнем и в прошлом веке В. Кожинова настораживает одно и то же качество – социальность, обращение к реальным заботам времени».

Не уверен, что именно это настораживает Кожинова, но меня настораживает желание Огнева навести тень на ясный день. Ведь не кто иной, как сам Огнев на стр. 38 пишет: «Поначалу, не скрою, казалось В. Кожинову просто не по сердцу поэзия общественно активная, он – сторонник философской, натурфилософской линии в искусстве, где идеология не играет преобладающей, явственно формообразующей роли», – а на стр. 44 он продолжает свое признание: «Сознаюсь, я довольно долго полагал, что В. Кожинов борется за большое искусство…»

Итак, традиционная логика подсказывает; пока Кожинов, по мнению В. Огнева, сторонился общественно активной поэзии и всякой идеологии, в это время он-то и боролся за большое искусство, а как перестал «сторониться», так перестал бороться за большое искусство. Не знаю, перестал Кожинов бороться за большое искусство или не перестал, во всяком случае, на один авторитет Огнева мы тут никак положиться не можем, а потому этот вопрос пока оставим в стороне.

Цитировать

Ланщиков, А. «Шума» не будет / А. Ланщиков // Вопросы литературы. - 1971 - №2. - C. 40-50
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке