Не пропустите новый номер Подписаться
№6, 2011/История русской литературы

Реликты рыцарского идеала в русской поэзии кризисной эпохи. А. Блок и Н. Гумилев

Век минувший

Галина ШЕЛОГУРОВА

РЕЛИКТЫ РЫЦАРСКОГО ИДЕАЛА В РУССКОЙ ПОЭЗИИ КРИЗИСНОЙ ЭПОХИ

А. Блок и Н. Гумилев

В настоящей статье предпринята попытка объяснить некоторые особенности творчества А. Блока и Н. Гумилева, исходя из специфики восприятия ими феномена рыцарства, во многих отношениях определившего пути развития европейской культуры и цивилизации. В нашу задачу не входит рассмотрение этапов становления рыцарской идеи как таковой и ее последующих трансформаций — в пределах данной работы это едва ли возможно, да и вряд ли необходимо, поскольку существует достаточно авторитетных трудов, в которых проблема получает всестороннее освещение (исследования Е. Аничкова, В. Шишмарева, Й. Хейзинги, Ж. Ле Гоффа и др.). Наш непосредственный интерес связан со спецификой личного восприятия основного культурного мифа Средневековья Блоком и Гумилевым — поэтами, для которых он становится одной из важных смысловых доминант жизни и творчества.

Истоки довольно последовательной апелляции к рыцарскому идеалу у названных авторов следует искать, с нашей точки зрения, в тех эстетических и жизненных приоритетах, которые отличали и того и другого от большинства пишущих современников. При всей несхожести оба поэта были ориентированы на романтическую в своей основе модель сознания, предполагающую телеологическую установку на идеал. Рубеж XIX-XX веков в России был временем высоких помыслов и интенсивных духовных исканий. Сокрушившая все прежние иллюзии эпоха вызвала к жизни немало художественных концепций, в которых жизнетворчество рассматривалось как производная творчества в собственном смысле слова. В этой ситуации обращение художника к средневековой культуре оказывалось вполне мотивированным.

Образ рыцаря как оформившийся в европейской культуре Средних веков аристократический идеал мужчины традиционно ассоциировался с представлением о служении военном и служении любовном, которые рассматривались как некое двуединство[1], организующее общественную жизнь: «любовное служение раскрывает рыцарские доблести, побуждает людей на славные подвиги»[2]. Жизненный и творческий путь Блока и Гумилева с известным допущением может быть соотнесен с одной из основных сфер бытования этого мужского мифа — исходя из того, какое из его ядерных значений становится приоритетным для художника: любовь-служение (Блок) или воинская честь и доблесть (Гумилев). На первый взгляд может показаться, что данная дифференциация адекватно отображается и в известной историко-биографической мифологеме, развивающей мотив антагонизма как основы восприятия поэтами друг друга[3]. Однако, рассматривая поэзию Блока и Гумилева с точки зрения рецепции ими рыцарского идеала, мы наблюдаем гораздо более неоднозначную картину отношений между выразителями его основополагающих констант (влюбленный / воин): от полемически подчеркнутого противостояния до скрытого либо явного притяжения.

Мифопоэтическое восприятие Блока как рыцаря Прекрасной Дамы было характерно для литературно-художественной среды рубежа XIX-XX веков. Даже любовь поэта к России ассоциировалась у многих с «рыцарским обожанием» (Гиппиус): «…он был похож на рыцаря, который любит Недостижимую, и сердце его истекает кровью от Любви, которая не столько есть счастье, сколько тяжелое, бережно несомое бремя»[4]. Между тем в ранней лирике Блока мы не встречаем самоидентификации[5], подобной той, с которой начинает свой путь в литературе Гумилев: «Я конквистадор в панцире железном»[6].

В своей лирике Блок как бы повторяет историогенез рыцарского мифа. Ведь и сама идея рыцарства окончательно оформляется в культуре Средневековья лишь после того, как в перечень раннефеодальных рыцарских достоинств (владение боевыми искусствами, смелость, благородство, щедрость и пр.) добавляется любовное служение. Природное, земное чувство проходит стадию эстетической рефлексии, позволяющей провозгласить его самоценность:

Пусть рыцарство, являвшееся в XII столетии только военной категорией, не играло той роли в развитии любовной лирики, которую ему обыкновенно приписывают; пусть сеньеры, будучи поэтами-дилетантами, не создали этой поэзии; дело не в том, кто облек идею в поэтическую форму, а в самой идее, в том, чьи интересы она выражала. Если Серкальмон и его товарищи по ремеслу пустили ее в литературный оборот, то она стала общим достоянием лишь потому, что жила и в сознании графа Пуату и людей его круга[7].

Для лирического героя первых поэтических сборников Блока существует единственная возможность самоопределения — посредством любви-служения. (Таким образом, он изначально нацелен на диалогический тип отношений, в отличие от лирического героя Гумилева, предпочитающего эгоцентрический монолог.) В любовной лирике Средневековья образ Дамы является, по сути, воплощением необходимого Другого. Служение ей превращается в некую абсолютную ценность, гармонично объединяя две основные сферы, в которых мог проявить себя представитель средневекового привилегированного класса (воин и поэт). Эта тенденция, которая, развиваясь, вела к постепенному ослаблению чувственного элемента в любовной поэзии и соответственно к идеализации и даже сакрализации женского начала (Дама = Дева Мария), как известно, зарождается на юге Франции[8], в поэзии провансальских трубадуров; обет служения единственной владычице (domnei) — в первую очередь владычице сердца — предопределяет основной мотивный комплекс их лирики.

Разумеется, средневековый идеал Дамы воспринимается Блоком на фоне развития европейской и отечественной литературы — после того, как тот получил «новую жизнь» в творчестве Данте, был обогащен философско-эстетическим мистицизмом немецких романтиков и поэтическими находками Фета и Жуковского. Но при рассмотрении интерпретации рыцарского идеала у Блока мы позволим себе сосредоточиться на самой средневековой модели, не останавливаясь на последующих стадиях ее развития. Такое ограничение представляется допустимым, поскольку в определенные периоды творчества Блок взаимодействовал непосредственно со средневековым материалом.

Сохранились условно называемые «Планы исторических картин (Тристан и План представления)», которые не были завершены. С 1907 года поэт работает над переводом «Действа о Теофиле» — миракля XIII века; в 1912-1913-м пишет драму «Роза и Крест», «в которой содержится множество реалий из провансальского романа «Фламенка»…»[9]. Помимо знакомства со средневековыми трактатами (в частности, с текстом средневекового лечебника и своего рода путеводителем пилигримов «Codex Campostellanus»), в период создания драмы Блок тесно общается с одним из крупнейших отечественных специалистов по средневековой культуре Е. Аничковым, снабдившим поэта списком необходимой литературы и консультировавшим его по отдельным вопросам[10]. Кроме того, сам Блок специально отмечает, что в текст пьесы «Роза и Крест» он ввел собственное переложение нескольких строф из сирвенты Бертрана де Борна[11].

Представляется, что разработка новой, лирико-драматической, версии мифа о жертвенном служении Прекрасной Даме имело для поэта программный характер. В пору творческой зрелости Блок стремится дать объективированный (в перспективе предполагалась сценическая постановка) рыцарский средневековый миф, включая разработку «фактурного» слоя, обогащая собственно лирическую линию историко-культурными реалиями времен Альбигойских походов, своеобразного «конца прекрасной эпохи» провансальской культуры, утвердившей некогда тезис о рыцарском служении Даме в качестве определяющей идеи.

Под знаком служения Даме сам Блок входит в отечественную культуру. Название его раннего стихотворного цикла «Ante lucem» («Перед светом»)[12] отсылает к альбе (alba — рассвет), одному из основных жанров средневековой любовной лирики. Организующий мотив Свидания («Стихи о Прекрасной Даме»), который справедливо возводится блоковедами к лирике и философии В. Соловьева, имеет дополнительные источники в лирике трубадуров: это традиционный мотив в той же альбе, утренней песне. Классическая средневековая пара «мученик любви» / «La Belle Dame sans merci» является, по сути, исходной инвариантной моделью при создании цикла «Снежная маска», в котором и прямое называние мужского персонажа, и отдельные атрибуты его облика подчеркивают рыцарский статус. Не требует специальных доказательств и то, что духовно-эстетический комплекс, символом которого для поэта становится Прекрасная Дама, несет в себе память средневекового рыцарского идеала Женщины. Средневековая Дама являет собой как образец идеальной красоты, так и нравственную силу, направляющую рыцаря в поисках им путей самосовершенствования, что и является потаенным смыслом его земного странствия.

В пространстве поэтического мира Блока за женским началом закрепляется позиция абсолютного верха. Подобное взаимное расположение «я» и «ты» имеет параллель в провансальской поэзии религиозно-мистической направленности, представленной творчеством Гильема Монтаньяголя, Раймона де Корнета и др. Такая модель отношений предопределяется более ранней, в которой ситуация недосягаемой любви задавалась тем, что социальный статус возлюбленной, являвшейся к тому же замужней женщиной, был непременно выше статуса ее поклонника. Этот аспект неравенства достаточно быстро утрачивает свой творческий потенциал; тем более он не может быть значимым для лирики Блока. Дама его стихов в каком-то смысле — высшая точка развития той спиритуализирующей линии, о которой было сказано выше. Особого внимания в этом случае заслуживает концепция поэта-монаха Раймона де Корнета: он ищет синтеза земного и небесного в любви, которая по своей природе есть явление высшего мира. У Блока имеет место аналогичный тезис, потому принципиальную значимость получает у него принадлежность Дамы высшему бытию, что предполагает столь же принципиальную двупланность поэтического текста. Созвучна поэзии трубадуров и сама тональность любовного служения Прекрасной Даме в поэзии Блока, выдвижение на первый план мотивов благоговения, мольбы, верности, смирения, что формально соответствует нормам куртуазии, но возникает на иной мировоззренческой основе, вырастающей из философско-эстетических взглядов В. Соловьева.

Актуальным для русского поэта оказывается тезис об априорной недосягаемости идеала, отказ от воплощения индивидуальных черт образа возлюбленной[13] и подчеркнутое утаивание ее имени, стремление максимально зашифровать его (таковы, в частности, блоковские криптограммы в «Стихах о Прекрасной Даме»), что перекликается с практикой использования трубадурами условных имен, сеньялей (при обращении к даме возможно даже и использование мужской формы «senior»[14] и чисто маскулинных сеньялей, например, Прекрасный Рыцарь[15] или «Тристан» у Арнаута Даниэля).

К нормам куртуазной поэзии как скрытому первоисточнику многих произведений Блока отсылает и обозначение им в той или иной форме этапов возникновения и развития любовного чувства, которому сам поэт придает универсальный, всеобъемлющий характер. Любовь осмысляется автором «Стихов о Прекрасной Даме» как абсолютный критерий, и потому естественным выглядит его стремление предложить «любовноцентричное» обоснование мироздания, опираясь на любовь как доминантную категорию, дать определение человека как своего рода Homo Amens: «Только влюбленный имеет право на звание человека» (Блок); «Тот мертв, кто не чувствует в своем сердце нежного вкуса любви»[16] (Бернарт Вентадорнский).

Тайна как непременное условие любви — один из основополагающих мотивов лирики трубадуров, куртуазные отношения предписывают кавалеру хранить молчание и проявлять терпение в отношении объекта любви. Это — залог спасения чувства от разного рода козней, которые всегда грозят влюбленным[17]. У Блока средневековая мистика тайны, одухотворенная творческими откровениями немецких романтиков[18], становится смысловым центром любовного мифа, творимого поэтом по нормам символистского искусства[19]. При этом использование средневековых по своему происхождению образов предельно раздвигает границы метафоры, что ведет к превращению ее в символ: так, не раз отмечаемое в работах о блоковской метафоре опущенное забрало из средневековой метафоры трагического узнавания превращается в символ непознаваемого.

В картине мира Николая Гумилева любовь и смежные с ней понятия, как правило, не являются определяющими, им обычно отводится «второй план»:

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №6, 2011

Цитировать

Шелогурова, Г.Н. Реликты рыцарского идеала в русской поэзии кризисной эпохи. А. Блок и Н. Гумилев / Г.Н. Шелогурова // Вопросы литературы. - 2011 - №6. - C. 205-228
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке