Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 1995/Книжный разворот

Разорвать или преодолеть?

А. В. Блюм, За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры 1917 – 1929, Санкт-Петербург, Гуманитарное агентство «Академический проект», 1994, 320 с.; Д. Л. Бабиченко, Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК, М., «Россия молодая», 1994,172 с; «Литературный фронт». История политической цензуры 1932 – 1946 гг. Сб. документов». Составитель Д. Л. Бабиченко, М., «Энциклопедия российских деревень», 1994, 272 с.

Разорвать с прошлым, прокляв его как дьявольское наваждение, или преодолеть, подавляя дурное и сберегая исторически продуктивное? Эта совсем не умозрительная дилемма вставала и в годы революции по отношению к дооктябрьской литературе, и стоит теперь применительно к литературе советского периода. Причем часто по- разному для тех, кому выпало, как мне, пожить и во времена «культа», и при «оттепели», и при «застое», и для тех, кому все минувшие десятилетия представляются однозначно единым процессом, уже утратившим реальный жизненный контекст.

И наверное, общая платформа здесь – проверка наших построений историческими документами. Это избавляет и от ностальгического укрупнения каких-то отдельных фактов, и от пренебрежения к исторической ауре. Тем более, что такая проверка обретает все большие возможности. Известный современный историк Н. Н. Покровский полагает, что объем материалов в ныне рассекреченных фондах уже чуть не в полтора раза превысил тот, которым прежде обладали архивы открытые.

Неудивительно, что, предваряя публикацию документов «Политбюро и Церковь. 1922 – 1923», он азартно воскликнул: «…сейчас, на мой взгляд, самое главное – возродить именно источниковедение как основу не только специальных исторических дисциплин, но гуманитарных знаний вообще. То есть заняться в первую очередь не сменой одних абстрактных, оторванных от фактов концепций на другие, но работой по публикации возможно более широкого массива источников, особенно тех, которые оставались раньше в тени или не были вообще известны» 1. Азарт ученого понятен, но освобождение от абстрактных концепций бывает обусловлено не только накоплением новых фактов, а и выработкой, построением новых концепций, опирающихся как на исторические источники, так и на научно состоятельные принципы, основы, установки. Да и в значительной своей части новые подходы и концепции (в том числе и об отношении партии к церкви) уже достаточно четко оформились в последние годы. Спору нет, они подкрепляются, обогащаются, корректируются по мере подпитки новыми фактами, но и в свою очередь помогают отыскивать истинный смысл обнаруженного документа и его место в ряду других, уже известных. Документ интересен не столько сам по себе, сколько в связи с другими, уже позволившими хотя бы обозначить концепцию. Поэтому так интересен опыт Д. Бабиченко: издать синхронно сборник документов и монографию на их основе, выдвигая свою трактовку этих документов и устанавливая их связи и место в общей концепции «Власть и литература».

Все последние годы историки литературы осваивают новые и новые источники. Сначала были открыты личные фонды прежде запрещенных или сильно обструганных писателей, потом достоянием ученых стали прежде закрытые фонды в РГАЛИ, Ленинке. Теперь осваиваются хранилища ЦК, КГБ, правительства, и пусть они пока еще не всем и не в полной мере открыты, в целом поступательное движение явственно прочерчивается. Что и подтверждают вышедшие в 1994 году монографии А. Блюма и Д. Бабиченко и сборник «Литературный фронт».

Документы, в них опубликованные, относятся почти исключительно к литературе, а ведь появляются многие аналогичные публикации по смежным искусствам – кино, театру, музыке, живописи, в которых, кстати, и для литературоведов имеется немалая пожива. И где-то в относительно дальней перспективе видится слияние этих отдельных ручьев в полноводную реку, протекающую через все единое культурное пространство, что позволит полнее осмыслить слаженность, притертость всех звеньев тоталитарного давления на культуру, однотипность идеологических требований и практических методов давления, и можно будет создать концептуально выверенный и документально насыщенный труд «Власть и культура». Но отрадно, что уже сейчас мы имеем не только интереснейшие разрозненные публикации архивных документов, а и научно основательные монографии.

Д. Бабиченко как бы перенимает эстафету от А. Блюма: монография Блюма обращена к периоду 1917 – 1929 годов, а Бабиченко и в сборнике и в монографии избрал период 1932 – 1946 годов. Впрочем, есть между ними существенное различие. Определивший жанр своей книги как «очерки», созданные «на основе большого массива архивных документов Главлита и других надзирающих за словом инстанций» (с. 15), А. Блюм сосредоточил внимание на цензуре как учреждении, Д. Бабиченко же пишет о политической цензуре, имея в виду жесткий диктат партийной власти над литературой; ни к каким главлитовским архивам он не обращался. Кроме того, Блюм собирал материалы в течение многих лет, пользуясь преимущественно «косвенными» архивами (из них особо выделены автором семь), кропотливо отыскивая отпечатки цензурных следов, по которым можно составить представление о размерах, аппетитах и способах пропитания этого чудовища. Бабиченко же воспользовался недавно открытым архивом партдокументов, находящимся в РЦХИДНИ; материалы из других источников он привлекает в монографии и для комментариев. Основной корпус сборника составляют документы, общим числом 101, имеющие отношение к деятельности УПА (Управление пропаганды и агитации ЦК, ведавшее и культурой) и к секретарям ЦК, курировавшим идеологию.

Трудно судить, насколько полным и представительным является его отбор, но в своей совокупности сборник и монография рисуют достаточно широкую картину. В ней находится место не только тому, как, скажем, Фадеев руководил Союзом писателей, но и как реагировал ЦК на докладные о запоях Фадеева; не только постановлениям Политбюро, но и бессмысленным объяснительным письмам Зощенко к Сталину.

Конечно, рецензируемые работы не исчерпывают избранную их авторами тему, – здесь еще, как говорится, пахать и пахать, – но, возвращаясь к моим возражениям Н. Н. Покровскому, скажу, что в монографиях и Блюма, и Бабиченко наличествует ясно видимая авторская концепция осуществления политической цензуры -л благодаря деятельности командной верхушки ЦК, и благодаря стараниям Главлита, идеально вписанного в надзорные структуры ГПУ-НКВД-КГБ. По документам видно, как искала новая власть место цензуре: сначала действовали отделы печати при местных советах, затем Политотдел ГИЗа и лишь с июня 1922 года – Главлит, существовавший фактически на правах отдела ЦК. В свою очередь Главлит метался между цензурой предварительной и карательной, неизменно возвращаясь к жесткой карательной цензуре, поскольку власти боялись даже отдельных фраз, аллюзий, ироничных намеков: для уловления крамолы была нужна мелкоячеистая сеть. Главный цензор в 20-е годы П. И. Лебедев-Полянский так прямо и обращался к сподвижникам: «…в коммунистическое время органы ЛИТа должны научиться читать между букв. У кого его («коммунистического чутья». – А. Б.) нет, тот должен охотничье чутье у себя развивать…». «Коммунистическое чутье» вполне гармонировало с «революционной законностью»!

Вот только А. Блюм несколько пережимает, уверяя, что в печати намеренно избегали слова «цензура» применительно к советскому времени, заменяя эвфемизмами: обллит, горлит. На самом же деле все было проще. Возрождая необходимые прежние институты, их называли на новый лад, по-советски: наркоматы вместо министерств, главки вместо департаментов и т. д. Вот и цензурный комитет назвали, по аналогии с главками (Главхлеб, Главлен), Главлитом, да и подчинялся он первое время Наркомпросу. А тут и слово удачное на советском новоязе нашлось: литовать. В партийной же переписке слово «цензура» употреблялось без стеснения. Так что не следует искать здесь особый зловещий смысл.Другое дело, что цензура в советское время наладила тесный контакт с органами госбезопасности: оба учреждения активно обменивались информацией о том, какие «зловредные» рукописи засечены и какие «крамольные» публикации появились за рубежом. Столь же существенно, что советская цензура окончательно отвоевала право не общаться с автором, а передавать свои замечания через чиновников по должности, уклоняясь от объяснений с упрямым творцом. Эта особенность не очень выделяется А. Блюмом (вероятно, потому, что сходное положение было и в царской цензуре), а она меж тем влияла на все литературное дело: не только был унижен редактор, принужденный высказывать цензурные благоглупости как мнение редакции, но ему еще приходилось усердно потрошить рукописи, чтобы их не задержал Главлит да не сделал гневных представлений насчет беспечности.Эту тенденцию нажимать через редактора (но именно как тенденцию, а не как общий принцип) ухватили приведенные А. Блюмом слова Р. Гуля: если раньше автор и редактор были едины в противостоянии цензору, то теперь «картина резко изменилась: редактор-коммунист и цензор-коммунист вместе борются с писателем, они сотрудники-чиновники в общем деле использования творчества в интересах диктатуры» (с. 95). В реальной же жизни было много, условно говоря, редакторов-некоммунистов, влюбленных в подлинную литературу; иначе зачем бы так трудиться цензуре?!

Не секрет, что цензура всегда была стражем господствующей идеологии. Да и началась она в России с контроля за изданием церковных книг – то есть с охранения чистоты религиозных постулатов. И в самодержавной России цензура временами была куда какой жесткой, что, кстати, засвидетельствовано в первой главе монографии А. Блюма, давнего исследователя царской цензуры. А большевики, захватив власть, запретили все открыто оппозиционные – «буржуазные» и кадетские – издания. Таков, похоже, закон любого государственного переворота: захваченная власть силовыми методами подавляет возможные очаги духовного сопротивления. Сошлюсь на приведенную А. Блюмом цифру: из сотен независимых газет к лету 1918 года осталось лишь 10. В основном удушение прессы – и в этом тоже одно из отличий от царской цензуры – осуществлялосьпутем захвата частных издательств или жесткого комиссарского контроля над ними: материальные ценности удобнее захватывать и «опекать». А тоталитарная власть всегда нуждается в тотальном надзоре.

И все-таки я считаю опрометчивым суждение А. Блюма, будто «удушение в первые же месяцы после октября всей независимой печати есть одна из главнейших причин развязанной большевиками Гражданской войны: загнанные в угол оппозиционные партии, даже социалистического толка, вынуждены были отказаться от методов исключительно политической борьбы» (с. 47). Во-первых, получается, что не большевики, а оппозиция развязала войну, а во- вторых, как показывает опыт воцарения диктаторских режимов во многих странах, нет неизбежной связи между удушением прессы и вооруженным столкновением. Причины гражданской войны в России более глубоки и серьезны.

Но вот то, как складывался и действовал механизм удушения прессы и литературы, выявлено в его монографии весьма тщательно и подробно.

В мае 1919 года Моссовет предписал всем издательствам предварительно, до сдачи рукописи в набор, присылать ее в отдел печати Моссовета для разрешения печатать. Так начали обозначаться не просто запретительные и карательные меры, а предварительное цензурование. Хотя вскоре это постановление было отменено Совнаркомом за превышение власти (ибо постановление ставило под контроль и все большевистские и советские издания), все же А. Блюм справедливо счел нужным отметить этот «росток», хотя и чуть рано взошедший. Потом цензурные права передали созданному в мае 1919 года ГИЗу и его отделениям на местах, для чего в структуре ГИЗа был образован Политотдел, которому было поручено просматривать планы всех издательств (в том числе частных и кооперативных). Затем он, продолжая дело Моссовета, захватил право контроля над всеми рукописями, планируемыми к выпуску во всех издательствах. А. Блюм приводит цифры из докладной Политотдела ГИЗа об интенсивной деятельности его политредакторов: за три месяца 1923 года им было просмотрено 280 рукописей, представленных в издательство, из них пропущены без изменения 160; 23 вообще запрещены, в остальных сделаны купюры («вычерки»); кроме того, десятки изданий были разрешены лишь при условии, что они будут снабжены «марксистскими предисловиями».

И наконец, в июне 1922 года образован Главлит, руководить которым был назначен зав. Политотделом ГИЗа Лебедев-Полянский. С этого началась почти семидесятилетняя неусыпная борьба Главлита против свободной мысли в литературе, искусстве, общественных науках. Борьба, осуществляемая в альянсе с Агитпропом ЦК. Характерно, что точно так же, как в 1923 году отчитывался Политотдел, докладывало спустя 20 лет УПА о своих успехах «по валу»: всего Управлением пропаганды было задержано при просмотре материалов,идущих в печать, «в 1942 году – 283 книги и брошюры и 163 плаката и лубка, а в 1943 году – 142 книги и брошюры и 215 плакатов и лубков» (Бабиченко, с. 94 – 95). Также задержано значительное количество журнальных и газетных статей. Нет сомнения, что этот запретительный агитпроповский раж возгорался в немалой мере с подачи цензуры. А об объеме собственно цензурного вмешательства дает представление справка Главлита, по которой в годы войны цензоры не допустили в печать или к распространению 82 161 материал, из которых 17 047 – по сугубо политическим мотивам. Нет, недаром ели хлеб 4585 человек в аппарате Главлита в центре и на местах (по состоянию на октябрь 1945 года).Этот налаженный механизм действовал, не снижая своей зловещей эффективности, и в послесталинские времена, особенно в те годы, когда главный чекист Ю. В. Андропов неприкрыто душил литературу, арестовывая или запихивая в психушки за малейшие попытки распространить – даже в машинописном виде – все, что таило, по гебистским понятиям, хоть малейший элемент крамолы. Вот только в те годы, после недолгой «оттепели», уже сложилась принципиально новая ситуация: возник в широком смысле андерграунд – параллельная развитая культура, частично поддерживаемая публикациями в Сам- и Тамиздате. Поэтому победить начавшееся пробуждение неистовствовавшему треугольнику «КГБ-Главлит-ЦК» так до конца и не удалось. «Пиршество» ранее запрещенных книг, кинокартин, живописных полотен в конце 80-х годов доказало, что рукописи и впрямь не горят.

  1. «Новый мир», 1994, N8, с. 186.[]

Цитировать

Бочаров, А. Разорвать или преодолеть? / А. Бочаров // Вопросы литературы. - 1995 - №2. - C. 342-356
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке