Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 1995/Теория и проблематика

Обидчик России

Окончание. Начало см.: «Вопросы литературы», 1995, вып. I.

Начиная с ноября 1836 года следствие по делу напечатания в «Телескопе»»возмутительной статьи» (а вместе с ним и наше повествование) словно бы распадается на несколько самостоятельных сюжетных линий. Главные виновники (во всяком случае, признаваемые таковыми) находятся в Петербурге, где дают показания, характер которых наводит на мысль, что они заранее, еще в Москве, сговорились перекладывать основную тяжесть вины друг на друга. Отсутствие Чаадаева явно затрудняет ведение следствия, но вызвать его в столицу из первопрестольной не представляется возможным, так как уже 1 ноября, как докладывал ген. Перфильев А. Х. Бенкендорфу, «отставной ротмистр Чеодаев, был приглашен к здешнему обер-полицеймейстеру, для объявления ему меры правительства, последовавшей по Высочайшему повелению, в следствии появившейся в Телескопе, известной статьи, им сочиненной.

Прочтя предписание, он смутился, чрезвычайно побледнел, слезы брызнули из глаз и не мог выговорить слова. На конец, собравшись с силами, трепещущим голосом сказал: «Справедливо, совершенно справедливо», – объявляя, что действительно в то время, как сочинял сии письма, был болен и тогда образ жизни и мыслей имел противной настоящим, что ныне согласился издать в свет сумасбродные, скверные сии письма (это его собственные слова) по убеждению издателя Телескопа Надеждина, быв в твердой уверенности, что цензура не пропустит оные; но что крайне был удивлен, когда Надеждин, приехав к нему и потирая руками, объявил, что они пропущены; и что будто он, Чеодаев, узнав о сем, сам хотел писать на свое сочинение возражение. В противоречие же сему, продолжая разговор, говорил: что философические письма, давно написанные, были читаемы многими здесь и в Петербурге; что сие самое одобряло его и обольщало надеждою, что они будут одобрены, как и прежде, читавшими и что к сему он был увлечен Авторским честолюбием. Впрочем, в продолжении разговора, Чеодаев несколько раз повторял, с изъявлением удивления, как могла цензура пропустить подобное сочинение. По словам его, Чаодаева, письма сии переведены были давно, каким-то Норовым, но очень дурно, – что он отдавая их говорил и Надеждииу, который отвечал: «на этот счет не беспокойтесь; мы сами их переведем». Сим самым подтверждается, что Надеждин действительно означенную статью получил в переводе; однако ж, с тем же вместе и обнаруживается, что он ею занимался.

Из отзывов Надеждина и Чеодаева заметно, что они друг друга обвиняют, упрекая в тех неприятных последствиях, которые теперь испытывают, и хотя видно было, что мера, объявленная Чеодаеву, его поразила и оскорбила чрезвычайно; но он принял сие с покорностию, повторяя: «Справедливо, совершенно справедливо». В публике поговаривают, что велено его лечить, но еще без уверенности в справедливости, а потому и общих суждений насчет сего еще неслышно» 1.

Из рапорта Цынского Д. В. Голицыну от 2 ноября 1836 года (N 11) следует, что в качестве «предписания» Чаадаеву было предъявлено письмо А. Х. Бенкендорфа Д. В. Голицыну от 23 октября (N 1; см. предыдущий выпуск журнала). Общее его содержание по смыслу вполне совпадает с содержанием той «бумаги из Петербурга», о которой, очевидно со слов самого Чаадаева, рассказал М. И. Жихарев2.»Бумагу» эту Чаадаев оценил как «мастерски написанную» и просил взять ее с собой, в чем ему, однако, было отказано.

Слух об объявлении Чаадаева сумасшедшим распространился по Москве мгновенно. «Сказывают, – писал А. И. Тургенев князю П. А. Вяземскому 3 ноября, – что Чаадаев сильно потрясен постигшим его наказанием; отпустил лошадей, сидит дома, похудел вдруг страшно и какие-то пятна на лице. Его кузины навещали его и сильно поражены его положением. Доктор приезжает наведываться о его официальной болезни» 3. 7 ноября он еще раз писал Вяземскому: «Доктор ежедневно навещает Чаадаева. Он никуда из дома не выходит. Боюсь, чтобы он и в самом деле не помешался. В Москве толки умолкают» 4.

«Потрясение» Чаадаева легко понять. По его собственной версии, которую он пытался навязать следствию, он «был болен» не в 1836 году, а по крайней мере лет за пять -десять до публикации письма в «Телескопе». Напрасными оказались его хлопоты по поводу того, чтобы правительство узнало его мысли в полном объеме, напрасными – его надежды, «чтобы это им пошло на пользу» 5.

Дальнейшие поступки Чаадаева нельзя оценить иначе, как только метания человека, ощутившего вдруг, что почва уходит у него из- под ног. В ближайшие же дни после 1 ноября Чаадаев с разрешения Цынского наносит визит попечителю Московского учебного округа, председателю московского цензурного комитета графу С. Г. Строганову. В «ближайшие» – потому что уже 9 ноября об этом визите и о содержании разговора Чаадаева со Строгановым стало известно в Петербурге (см. N 13).

«<…> Свидание, – пишет М. И. Жихарев, – ни прямой пользы, ниже практического результата никаких не имело. Сверх того, его, со стороны Чаадаева, не запинаясь, можно назвать действием, исполненным трусости и малодушия. Граф Строганов, неловко- холодный, малодаровитый и чопорно-посредственный, человек свойств отрицательных, не показал себя в уровень высоте обстоятельства. Он принял Чаадаева с плоской, заимствованной официальной физиономией, с чиновничьими недоступностью и безучастием, решительно отклоняя от себя всякое вмешательство и всякое содействие, и вдобавок после пересказывал кому было угодно слушать, что у него был Чаадаев расстроенный, испуганный, взволнованный и униженный… Потом Чаадаев еще беспокоил графа Строганова письмом, оставшимся без ответа» 6.

Факт «пересказывания» Строгановым его разговора с Чаадаевым подтверждается письмом Д. В. Давыдова Пушкину от 23 ноября 1836 года. «Ты спрашиваешь о Чедаеве? – писал поэт-партизан. – <…> Мне Строганов рассказал весь разговор его с ним; весь, с доски до доски! Как он, видя беду неминуемую, признался ему, что писал этот пасквиль на русскую нацию немедленно по возвращении из чужих краев, во время сумасшествия, в припадках которого он посягал на собственную жизнь; как он старался свалить всю беду на журналиста и на ценсора: на первого – потому, что он очаровал его (Надеждин очаровал!) и увлек его к позволению отдать в печать пасквиль этот, а на последнего – за то, что пропустил оный. Но это просто гадко, а что смешно, это скорбь его о том, что скажут о признании его умалишенным знаменитые друзья его, ученые Bal[l]nche, Lamen[n]e, Guisot и какие-то немецкие Шустера-метафизи-ки!» 7

Несмотря на «чиновничью недоступность» Строганова Чаадаев, тем не менее, 8 ноябри направил ему письмо и книгу своего друга и «ученика» И. М. Ястребцова «О системе наук, приличных в наше время детям, назначаемым к образованнейшему классу общества», изданную в 1834 году, где, по словам Чаадаева, есть «страницы, писанные под мою диктовку, в которых мои мысли о будущности моего отечества изложены в выражениях довольно определенных, хотя неполных <…>»8.

Строганов, как мы знаем, на письмо Чаадаева не ответил и едва ли «соблаговолил» открыть присланную ему книгу на загнутой Чаадаевым странице. Вообще эффект от этого визита Чаадаева оказался обратным ожидаемому.

Следственная же комиссия, созданная по прибытии в Петербург Надеждина и Болдырева, то есть 5 ноября, по-видимому, вовсе не собиралась тревожить «больного» Чаадаева. В состав комиссии вошли четыре человека: А. X. Бенкендорф, С. С. Уваров, обер- прокурор Св. Синода граф Н. А. Протасов и начальник канцелярии III отделения, ближайший помощник Бенкендорфа А. Н. Мордвинов9. Двое из них – Бенкендорф и Протасов – были давними и в свое время очень хорошими знакомыми Чаадаева. Бенкендорф в 1816 году, как и Чаадаев, состоял действительным членом масонской ложи «Соединенных друзей» («Les Amis Reunis») 10, в которой, между прочим, кроме них состояли цесаревич Константин Павлович, С. Л. Пушкин, С. Г. Волконский, П. И. Пестель и А. С. Грибоедов11. В 1819 – 1821 годах Бенкендорф был начальником штаба гвардейского корпуса, и в эти же годы Чаадаев и Протасов служили адъютантами при командующем корпусом генерале И. В. Васильчикове. Все эти многообразные и довольно тесные связи Чаадаева с шефом жандармов вполне естественно наводят на мысль, что последний в меру своих сил оказывал своему бывшему «собрату» и бывшему сослуживцу некоторую протекцию в ходе следствия. По свидетельству П. И. Бартенева, Чаадаев «сам сознавал, что с ним поступили еще снисходительно <…>, вероятно, благодаря заступничеству старинного его приятеля и товарища по гвардейской службе, графа Бенкендорфа» 12. С некоторым опозданием, ища «покровительства журналисту и автору», советовал П. А. Вяземскому обратиться к Бенкендорфу и князь П. Б. Козловский13, который, по словам гр. Фикельмона, «исповедует те же религиозные принципы, что и господин Чаадаев» 14.

Н. А. Протасов, этот «гуляка и наездник, превосходный танцор на балах», по характеристике Е. В. Тарле15, по какому-то странному недоразумению назначенный Николаем I как раз в 1836 году обер-прокурором Св. Синода, в делах которого он, по- видимому, абсолютно ничего не понимал, – если и не мог «покровительствовать» Чаадаеву как член комиссии, то уж во всяком случае не испытывал к нему никаких личных злобных чувств. От Протасова сохранилась записка к Чаадаеву на французском языке, не датированная, но, по всей видимости, написанная в годы их совместной службы, в которой он приглашает Чаадаева к себе на вечер и просит «чего-нибудь почитать» 16. Тон записки доверительный и вполне дружеский.

Что касается А. Н. Мордвинова, то он едва ли вообще играл в деле какую-либо заметную роль, будучи и здесь всего лишь заместителем своего всемогущего «шефа».

Итак, из четырех членов комиссии трое были настроены по отношению к Чаадаеву по крайней мере нейтрально. Тем не менее ввиду открывшегося явного противоречия между показаниями Надеждина и Чаадаева А. Х. Бенкендорф 9 ноября направил Д. В. Голицыну предписание получить от Чаадаева ответы на ряд вопросов (NN 13, 14). Показания Н. И. Надеждина, хранившиеся в архиве III отделения, довольно подробнб приведены в статье М. К. Лемке17. В этих весьма многословных показаниях Надеждин подробно рассказывает о своем знакомстве с Чаадаевым, о причинах, побудивших его напечатать статью Чаадаева в «Телескопе», сообщает целый ряд других сведений. Особенно подробно Надеждин отвечает на вопрос, «каким образом могло укрыться от него вредное содержание означенной статьи?»

Вопросы, заданные Надеждииу, составил Уваров, и Бенкендорф счел их «прекрасными» 18. Не менее «прекрасными» он посчитал и ответы на них. «Посылаю вам, любезный друг, ответы Надеждина, – писал он Уварову в одном из ноябрьских писем, – если бы он писал так же в своем журнале, он был бы командиром у нас в полку. Прочтите с Протасовым и приезжайте ко мне в 2 часа. Государь приедет сюда только к обеду и было бы хорошо продвинуть дело» 19.

Многословность ответов, по-видимому, входила в тактические расчеты Надеждина, которому теперь, после объявления Чаадаева сумасшедшим, предстояло запять место «главного обвиняемого». В продолжение всего разбирательства Надеждин содержался под арестом в доме III отделения у Цепного моста, а Болдырев – в помещении Министерства народного просвещения, что соответствовало и предполагаемой степени их виновности.

Напрасно М. К. Лемке выделяет многозначительным курсивом те места из показаний Надеждина, которые – по его мнению – особенно наглядно показывают его трусость и малодушие во время следствия. Историк должен быть объективным судьей, а не моралистом, тем более по отношению к человеку, находящемуся в застенках. Надеждин прекрасно понимал, что никакие его показания не позволят ему оправдаться полностью, целью его было – не усугубить своей вины. За «телескопскую историю» Надеждин поплатился не только своей карьерой, не только годом ссылки в Усть-Сысольск, но, по- видимому, и личной судьбой: окончательно расстроился его брак с Е. В. Сухово-Кобылиной (будущей писательницей Салиас де Турнемир) 20.

17 ноября Чаадаев ответил на предложенные ему вопросы, о чем Цынский 19 ноября доносил Д. В. Голицыну (N 25), а тот на следующий день – Бенкендорфу (N 26). «Список с ответов отставного Гвардии ротмистра Чаадаева…» (N 27), больше известный как «Показания Чаадаева в 1836 г.», был впервые опубликован, «но очень неисправно», как отмечает Лемке21, в 1871 году22. Затем не полностью, и тоже с неточностями, самим Лемке. Наконец, «Показания…» были включены М. О. Гершензоном в подготовленный им двухтомник Чаадаева## П. Я. Чаадаев, Сочинения и письма, т. I, М., 1913, с.

  1. «Мир Божий», 1905, N 10, с. 148 – 149.[]
  2. М. И. Жихарев, Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве. – «Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников», М., 1989, с. 102.[]
  3. »Остафьевский архив князей Вяземских», т. III, СПб., 1899, с. 349. []
  4. Там же, с. 352.[]
  5. См. прим. 65.[]
  6. «Русское общество 30-х годов XIX в.», с. 102.[]
  7. Цит. по: «Друзья Пушкина Переписка. Воспоминания. Дневники», в 2-х томах, т. 1, М., 1984, с. 509.[]
  8. П. Я. Чаадаев, Полн. собр. соч. и избранные письма, т. 2, М., 1991, с. 113.[]
  9. »Мир Божий», 1905, N 11, с. 137. []
  10. Н. М. Дружинин, Избранные труды. Революционное движение в России в XIX в., М» 1985, с. 319.[]
  11. А. Н. Пыпин, Русское масонство. XVIII и первая четверть XIX в» Пг., 1916, с. 426; А. Н. Пыпин, Материалы для истории масонских лож. – «Вестник Европы», 1872, кн. 2, с. 600 – 601; В. И. Семевский, Декабристы – масоны. – «Минувшие годы», 1908, N 3, с. 137, 143.[]
  12. «Русский архив», 1884, кн. 2, с. 460.[]
  13. М. И. Гиллельсон, Пушкин в итальянском издании дневника Д. Ф. Фикельмон. – «Временник Пушкинской комиссии. 1967 – 1968», Л., 1970, с. 28.[]
  14. Там же, с. 26.[]
  15. Е. В. Тарле, Крымская война, т. I, М. -Л., 1950, с. 162.[]
  16. Отдел рукописей РГБ. Ф. 103. П. 1032. Ед, хр. 47.[]
  17. «Мир Божий», 1905, N 11, с. 137 – 154.[]
  18. П. Я. Чаадаев, Полн. собр. соч., т. 2, с. 528.[]
  19. Там же.[]
  20. См.: Е. Феоктистов, За кулисами политики и литературы. 1848 – 1896, [М., 1991], с. 337, 339, 430.[]
  21. «Мир Божий», 1905, N 11, с. 141.[]
  22. «Вестник Европы», 1871, N 11, с. 329 – 330.[]

Цитировать

Сапов, В. Обидчик России / В. Сапов // Вопросы литературы. - 1995 - №2. - C. 56-75
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке