№4, 2004/Публикации. Воспоминания. Сообщения

Разговор через мертвое пространство. Александр Добролюбов в конце 1930-х – начале 1940-х годов

8 февраля 2004 года, когда настоящая публикация была уже завершена и направлена в редакцию, скоропостижно скончался племянник А. М. Добролюбова Глеб Евгеньевич Святловский, автор публикуемых здесь воспоминаний.

Глеб Евгеньевич родился 24 декабря 1922 года в поселке Ольгино под Ленинградом. В 1941 году, когда он отправился на фронт, ему было 18 лет. Он принадлежал к поколению, которому судьба уготовила трагическую участь – почти все его сверстники погибли на войне. Он вытащил счастливый билет – прошел почти всю войну, воевал под Ленинградом, в Прибалтике, был ранен – и остался жив. За мужество был награжден орденами и медалями.

После войны Г. Святловский закончил факультет русского языка и литературы 2-го Ленинградского педагогического института им. М. Покровского. Преподавал русский язык и литературу в техникуме, затем – русский язык в Политехническом институте. И – писал стихи, драмы, прозу… Последние годы жизни он был членом писательского объединения » Содружество», печатался в его альманахе «Рог Борея».

Я познакомился с ним в октябре 2003 года: зная, что жив племянник Александра Добролюбова, я не хотел идти к нему, пока не изучу все материалы о поэте в государственных архивах. Несколько месяцев общения с Глебом Евгеньевичем дали мне очень много: у него была прекрасная память, и он много рассказывал о «дяде Саше», с которым успел пообщаться лично. Помню, что поначалу я каждый раз вздрагивал при этом имени – не укладывалось в голове, что сидящий передо мной человек так запросто называет легенду русской литературы, родоначальника русского декаданса и символизма. Я сразу понял, что эти воспоминания – как о приезде Добролюбова в Ленинград в 1938 году, так и о поездках самого Святловского в Азербайджан в 1970-е годы – имеют большую ценность, и немедленно решил готовить публикацию. По моей просьбе Глеб Евгеньевич записал воспоминания, а потом мы вместе с ним прослушали фонограмму его бесед с «информаторами» на стареньком бобинном магнитофоне (больше ни на чем прослушать пленки было нельзя). Эти фонограммы обогатили его воспоминания, которые мы вместе дополнили и отредактировали.

Глеб Евгеньевич был непростым человеком в общении – недоверчивость была выраженной чертой его характера. Чуть позже я понял, что он (как, кстати, и его дядя) неоднократно становился жертвой обмана, это и рождало определенную подозрительность. Кроме того, он воспринимал Александра и Марию Добролюбовых (которым он посвятил много времени и строк) не как объект литературоведческих штудий, а как членов большой семьи, к которой принадлежал сам, – вот почему его так ранило стремление некоторых публикаторов рассматривать пребывание поэта в сумасшедшем доме (где его на самок деле спасали – против его воли – от уголовного преследования) как свидетельство его психического нездоровья.

Вскоре после начала моего общения со Святловским он оттаял, радушно угощал меня, охотно консультировал и – самое главное – предоставил возможность пользоваться материалами своего домашнего архива, без которого настрящая публикация, конечно, была бы значительно беднее.

Я прислал ему полный и окончательный вариант публикации для «Вопросов литературы» незадолго до нового 2004 года. Он прочитал текст и сказал, что ему все очень нравится. В январе я успел сообщить ему, что материал принят и идет в 4-м номере. А меньше чем через месяц, когда я вернулся из очередной поездки в Москву, телефон в его квартире уже не отвечал… От его сына я узнал, что внезапный инсульт сразил Глеба Евгеньевича прямо во время празднований 60-летия снятия блокады Ленинграда, а через несколько дней, в больнице, несмотря на все предпринимаемые врачами меры, он скончался от последовавшего второго инсульта.

Миф об Александре Добролюбове, начавший складываться уже в самом раннем периоде развития русского символизма – неважно, как его называть, «дьяволическим» ли (Хансен-Леве) или «декадентским» (И. П. Смирнов), – окончательно сформировался уже в начале XX века, то есть когда сам Добролюбов уже ушел из литературы и порвал со своим привычным литературно-художественным кругом. Миф этот базировался на двух основных компонентах. С одной стороны, отказ Добролюбова от литературного творчества ради самой жизни рассматривался многими современниками как своего рода «строительная жертва» (Р. Д. Тименчик) – искупление общих «интеллигентских» грехов. Конечно, не одному Добролюбову приходила в голову мысль об ущербности литературного творчества по сравнению с жизнью. Так, например, Мережковский, с чьим именем также связывается возникновение символизма как направления, признавался в автобиографии, что в юности «ходил пешком по деревням, беседовал с крестьянами» и «намеревался по окончании университета «уйти в народ», сделаться сельским учителем»1., О том, чтобы уехать на край света, к диким народам, не испорченным цивилизацией, позже мечтал поэт-футурист Божидар. Но только Добролюбову (и вслед за ним – поэту Леониду Семенову) удалось проявить последовательность и преодолеть условность творчества. Вторая сторона мифа – это ощущение постоянного, как бы сейчас сказали, виртуального присутствия ушедшего поэта в повседневной литературной реальности. В неоднократно цитировавшихся квазимемуарах Г. Иванова рассказывается, как литераторам, идущим к трамвайной остановке, чтобы отправиться в редакцию журнала «Гиперборей», повстречался мужик в картузе, в валенках, в полушубке. Его вопрос: «Скажите, господа, где помещается «Аполлон»?» – повергает в шок и вызывает в памяти образ Александра Добролюбова2.»…Этот таинственный, полулегендарный человек, – пишет Г. Иванов, – кажется, жив и сейчас. По слухам, бродит где-то в России – с Урала на Кавказ, из Астрахани в Петербург, – бродит вот так, мужиком в тулупе, с посохом – так, как мы его видели или как он почудился нам на полутемной петербургской улице <…> где-то, зачем-то бродит – уже очень долго, с начала девятисотых годов, – по России <…>

Странная и необыкновенная жизнь: что-то от поэта, что-то от Алеши Карамазова, еще многие разные «что-то», таинственно перепутанные в этом человеке, обаяние которого, говорят, было неотразимо»3.

Особенности воспоминаний Г. Иванова хорошо известны. В них нельзя доверять фактам, но можно доверять тенденциям. Г. Иванов с большой чуткостью улавливает и воплощает в своих текстах «среднее арифметическое» многочисленных слухов, сплетен и иной циркулирующей в литературном и окололитературном мире информации. Конечно, рассказу о мужике не стоит придавать фактологического значения, равно как и не следует говорить на этом основании о возможности появления Добролюбова в Петербурге в 1912 году (ориентировочно этим годом можно датировать описываемые Г. Ивановым события). Но то, что русская литературная жизнь, по крайней мере первые полтора десятилетия XX века, протекала с ощущением параллельного присутствия в этом мире преображенного Добролюбова, странником бродящего по России, – это Иванов почувствовал и передал точно. Религиозное содержание мифа базируется на известной легенде о Христе, описанной в стихотворении Тютчева «Эти бедные селенья…» А в 1914 году уже С. Есенин напишет свою вариацию на тютчевскую тему: «Шел Господь пытать людей в любови…»

О разрыве Добролюбова с «образованным обществом» В. Гиппиус пишет как об акте «сплошного исступленного покаяния», вытекающем из его предельной внутренней честности4. Недаром С. Н. Дурылин в своих воспоминаниях после разговора об отношении Л. Толстого к Добролюбову (в своих странствиях Добролюбов посещал Ясную Поляну, да и позже его единомышленники и последователи – такие, как Петр Кар-тушин – рассказывали Толстому подробно о жизни и учении Добролюбова) повествует об «уходе» самого Толстого5. Очевидно, для Дурылина два этих «ухода»»рифмовались», ему виделось даже влияние одного на другой. Карп Лабутин вспоминал, с каким почти религиозным восхищением относились к именам А. Добролюбова и И. Коневского А. Блок и Л. Менделеева6. Осип Дымов писал: «Его видели <…> то в одном, то в другом месте. Странник Божий <…> Мужик Божий, он сотворил свою собственную веру <…> Она была свободна от всяких догматов. Учеников и последователей он не искал. Они его искали. Каждая изба была его церковью, часовней, молельней, и молящиеся были просто слушателями»7. В схожей стилистике пишет Андрей Белый Р. В. Иванову-Разумнику: в письме от 7 февраля 1928 года он говорит о «подвиге» Добролюбова, сравнивая его с подвигом русских юродивых8.

Итак, миф о Добролюбове представляет собой литературный извод мифа о святом страннике, само существование которого служит упреком людям, живущим одновременно с ним, но – мимолетной, пустой, суетной жизнью. Иногда его путь пересекается с цивилизацией – но только затем, чтобы еще раз указать на искусственный и безрелигиозный характер этой цивилизации. Так, в период между 1898 и 1910 годами Добролюбов несколько раз посещал Москву, останавливался у Дымова, у Брюсовых9, читал современную литературу – и каждый раз снова уходил, не удовлетворенный ни ею, ни городом. Интересно, что сестра жены Брюсова Бронислава Погорельская вспоминает, как во время одного из таких посещений Добролюбов явился к ним в трескучий мороз в летнем пальтишке – и старая нянька назвала его не иначе как «Божий человек»10.

О судьбе Добролюбова после «ухода» писали мало, и, как правило, разговор о его дальнейшей судьбе балансировал на грани между легендой и слухами. Осип Дымов, например, риторически вопрошает: «Нашел ли он спокойный, теплый свой последний угол? Или заморозил его насмерть брат мороз, или растерзали волки и где-то в чаще лежат на голой земле его кости?» 11. О чем говорить, если даже современные комментаторы сообщают, что после 1905 года (когда вышла в свет последняя книга стихов Добролюбова «Из книги невидимой», появившаяся в свет благодаря стараниям сестры Брюсова Надежды Яковлевны) «дальнейшие сведения о нем вполне легендарны»12.

На самом деле «легендарность» можно оставить исключительно на совести комментаторов. В частности, свой путь Добролюбов описал в отрывках из дневника, приложенных к письму Надежде Брюсовой 1935 года. Разочаровавшись в созданном им в Самарской губернии братстве «добролюбовцев» (общине, близкой по направлению к духоборам), он отправляется в странствия по России. Сибирь, снова Поволжье, Средняя Азия, Кавказ – таковы были его жизненные пути в 1920-х – начале 1930-х годов. В 1920-х годах он также посетил и Петроград.

В начале 1930-х годов Добролюбов окончательно обосновывается в Азербайджане, а в середине этого же десятилетия в его душе происходит перелом, и он начинает предпринимать попытки восстановления связей, разорванных много лет назад. Собственно говоря, этих связей было не так уж и много. В Ленинграде жила его сестра Ирина Святловская, бывшая замужем за профессором Евгением Святловским. В Москве жили Надежда и Иоанна Брюсовы. И еще – связь с интеллигенцией, в качестве представителей которой Добролюбов выбирает Вересаева и Бонч-Бруевича. Эти бесценные письма, сохранившиеся частью в РГАЛИ и ОР РГБ, а частью в домашнем архиве сына Ирины Святловской – Глеба Евгеньевича Святловского в Санкт-Петербурге, дают нам возможность получить подробное представление о последних годах жизни Добролюбова – как о местах, в которых он жил, так и об условиях его жизни и работы. Постоянная переписка возникает примерно с 1935 года и продолжается вплоть до 1943-го; последняя дошедшая до нас открытка адресована в блокадный Ленинград – дворнику дома, где жила его сестра Ирина, с просьбой об уточнении ее местонахождения, датирована 2 декабря 1943 года.

География жизни Добролюбова второй половины 1930-х годов устанавливается достаточно точно. Это разнообразные районы и населенные пункты тогдашней Азербайджанской ССР, чаще всего весьма глухие13: Мильская степь, Евлах, Тертер, Кубатлы, Белоканы, Кельбаджары (Кельбаджар), Мардакерт, Агджабеды, Даш-Бурун, Закаталы, Уджары. Иногда ему удается выезжать в Баку, где он живет у знакомых. Грустный парадокс нашего времени: многие города и поселки, где жил человек, всей своей жизнью утверждавший неприкосновенность человеческой жизни, любовь и братство всего живого на земле, в конце XX века превратились в реки крови во время нагорно- карабахской войны. Некоторые перешли под контроль армян, по другим проходит временная граница, установленная режимом прекращения огня.

Верный своим принципам приоритета «ручного труда», Добролюбов работает каменщиком, маляром, плотником, печником у крестьян, в колхозах, на строительстве школ и медпунктов. О том, как живется в советском Азербайджане, он пишет Вересаеву 26 января 1940 года: «…условия очень трудные: ноябрь, декабрь, да и октябрь»14. В письме к сестре в начале 1941 года: «…сидим нередко без огня, продукты от случая к случаю – район небазарный, покупают все на дорогах»15. Этим отчасти объясняется то, что письма Добролюбова уже после написания зачастую лежат неделями в ожидании отправки. Тяжелый физический труд с утра до вечера (а в 1936 году Добролюбову исполнилось 60 лет), оплачивавшийся копейками, тяжелейшие условия жизни, когда не всегда была возможность переночевать под крышей, приводили к тому, что процесс написания письма растягивался, к нему прибавлялись приписки и дополнения. Кроме того, бывали периоды, когда у Добролюбова попросту не было денег даже на покупку марок (конверты зачастую просто склеивались им из бумаги), в этих случаях письмо отправлялось в категории так называемых «доплатных» – когда оплатить пересылку должен был адресат. Отсутствие самых необходимых вещей (вплоть до бумаги для письма) заставляло Добролюбова часто обращаться к родственникам и Н. Брюсовой с просьбой о присылке то одного, то другого. Впрочем, как мы знаем из его писем к В. Брюсову, он всегда легко относился к собственности и считал обязанностью человека имущего помогать бедным, ему ничего не стоило, например, обратиться к Брюсову с просьбой выслать книги для его братьев по общине или деньги на покупку семян для казака, семье которого грозил голод.

Наверное, важнейшим переломом, происшедшим с Добролюбовым в середине 1930-х годов, является его решение после почти 30-летнего перерыва вернуться к литературному творчеству. Более того – написанные произведения он посылает Надежде Брюсовой, Вересаеву, Бонч-Бруевичу, предлагает «продвинуть» их в печать. Среди них – стихотворения, пьесы, лирические зарисовки, проза, произведения смешанных жанров.

Конечно, отказы от литературного творчества в истории мировой литературы происходили, – стоит назвать хотя бы А. Рембо, ставшего торговым агентом, но Рембо к литературе не вернулся. Случай Добролюбова представляется уникальным. Приняв решение о возврате в литературу, он совершенно не представлял себе ни жизни в советских Москве и Ленинграде, ни ситуации в советской литературе 1930-х годов. Он был наивно убежден в том, что именно его философия «ручного труда» является наиболее точно отражающей сущность рабочего человека и место пролетария в мире16, а раз так – то его произведения, основанные на этой философии, должны быть напечатаны в государстве, называющем себя пролетарским (ни более ни менее как в «Правде»!). Надежду Брюсову, пытающуюся осторожно объяснить ему трудности с публикацией его вещей, он энергично уверяет, что она не права: эти произведения хороши и в высшей степени актуальны – чего же еще нужно? Иногда его письма в сталинские Москву и Ленинград выглядят как послания человека с другой планеты (намерение послать свои произведения Ромену Роллану, чтобы тот опубликовал их17). При этом заметим, что Добролюбов, верный своим ранним убеждениям, требует публикации не иначе как анонимно или под псевдонимом, чтобы никто, кроме редакции, не знал имени автора. При этом он решительно объявляет, что несоблюдение этого условия заставит его отказаться от напечатания своих произведений.

Некоторые аспекты добролюбовских писем были просто опасны для адресатов. Он, например, не только пишет о своей сестре Елене, живущей в эмиграции во Франции, но и просит выяснить ее адрес – это при том, что в тогдашнем СССР любое несанкционированное общение с иностранцами (не говоря уже об эмигрантах) могло повлечь за собой немедленный арест. Весьма опасным в 1936 году уже представлялось напоминание Надежде Брюсовой о Бухарине вкупе с предложением обратиться к нему за помощью, – политическое положение Бухарина в это время было уже весьма двусмысленным.

Именно по этой причине, а вовсе не из-за потери интереса к Добролюбову, как об этом пишет Е. Иванова, «некогда восторженно его почитавшая Надежда Яковлевна Брюсова уже не отвечала на письма»1818. Письма Добролюбова, хранящиеся в фонде В. Брюсова в ОР РГБ, показывают, что на его послания она отвечала, хоть и не всегда, и в этих ответах она даже обвиняла Добролюбова (его произведения) во враждебности к советскому строительству, чем привела его в состояние крайней удрученности. Поэт, для которого понятие свободы было дороже всего – как в литературе, так и в жизни, и в вере, – не мог ощутить и понять ту атмосферу страха, в которой жили его корреспонденты.

Эту атмосферу он почувствовал, когда в 1938 году осуществил свой замысел побывать в Москве и Ленинграде. Е. Иванова пишет, что Добролюбов «в 1938 и до начала Вел. Отеч. войны часто бывал в Москве и Ленинграде»19## Иванова Е. В. Добролюбов Александр Михайлович // Русские писатели 1800 – 1917. Биографический словарь.

  1. Мережковский Дмитрий. Автобиографическая заметка // Русская литература XX века. 1890 – 1910 / Под редакцией профессора С. А. Венгерова. Кн. 1. М., 2000. С. 276 – 277.[]
  2. Е. Иванова пишет об этой фантазии Г. Иванова как о якобы реальной его встрече с Добролюбовым (см.: Иванова Е. В. Александр Добролюбов – загадка своего времени // Новое литературное обозрение. N. 27. (1997). С. 195), что более чем странно, учитывая, что на этом не настаивает даже сам Г. Иванов. Однако, как и многое другое у Г. Иванова, слух о возможном появлении Добролюбова в Петрограде в 1912 году имел под собой реальную почву. Сохранилось письмо, датируемое по штемпелю июлем 1912 года, направленное Добролюбовым со станции Бологое брату Георгию в Севастополь, где тот служил в звании лейтенанта на линейном корабле «Три Святителя». В нем Добролюбов сообщает, что идет из Рыбинска и понемногу приближается к Петербургу, просит сведений о здоровье матери и выражает надежду на встречу. От Бологого до Петербурга дойти ему было, конечно, несложно.[]
  3. Иванов Георгий. Собр. соч. в 3 тт. Т. 3. М., 1994. С. 317 – 318.[]
  4. Гиппиус В. Александр Добролюбов // Русская литература XX века. 1890–1910. С. 271.[]
  5. Дурылин С. Н. У Толстого и о Толстом // Прометей. 1980. N 12. С. 222–223.[]
  6. Лабутин К. Из неопубликованных воспоминаний о Блоке // Звезда. 1931. N 10. С. 122.[]
  7. Дымов Осип. Александр Михайлович Добролюбов // Воспоминания о серебряном веке. М., 1993. С. 22.[]
  8. Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998. С. 563.[]
  9. Особенно близкое духовное родство возникло у Добролюбова с сестрой и женой Валерия Брюсова – Надеждой Яковлевной (1881- 1951) и Иоанной Матвеевной (в девичестве Рунт; 1876 – 1965); не случайно именно с ними впоследствии он возобновит переписку после многолетнего перерыва. Обе женщины находились долгое время под влиянием идей Добролюбова, некоторые мемуаристы также сообщают о том, что Надежда Брюсова, видимо, была в него влюблена.[]
  10. Погорельская Бронислава. Валерий Брюсов и его окружение // Воспоминания о серебряном веке. С. 28 – 29.[]
  11. Дымов Осип. Указ. соч. С. 23.[]
  12. Иванов Георгий. Указ. изд. Т. 3. С. 688. Комментарии В. П. Крейда, Г. И. Мосешвили.[]
  13. В письме от 31 октября 1939 года Добролюбов пишет В. Вересаеву: «…сейчас в самом глухом районе Азербайджана. Дорога из Евлаха опасная, много круч, легче доехать в Ленинград» (РГАЛИ. Ф. 1041 (В. В. Вересаев). Оп. 4. Ед. хр. 240. Л. 18).[]
  14. РГАЛИ. Ф. 1041 (В. В. Вересаев). Оп. 4. Ед. хр. 240. Л. 30.[]
  15. Архив Г. Е. Святловского.[]
  16. Конечно, под словом «рабочий» Добролюбов понимал вовсе не то, что вкладывали в него официальные большевистские власти. Речь идет прежде всего о плотниках, печниках, малярах и т.п. – то есть о людях, владеющих ремеслом (его Добролюбов иногда называет «мастерством»), а вовсе не о тех, кто стал придатком огромных машин на городских заводах).[]
  17. Имя Р. Роллана, очевидно, появляется в письме Добролюбова не случайно. В связи с празднованием в 1936 году 70, -летия французского писателя, жившего тогда в Швейцарии, его имя часто появляется на страницах советских газет, которыми Добролюбов постоянно интересовался. Обращения к Роллану практиковались в то время в советской среде, так, примерно в декабре 1935 года письмо с приветствием направляет ему бывший генеральный секретарь «Воинствующего ордена имажинистов» в Петрограде-Ленинграде Григорий Шмерельсон (ОР РГБ. Ф. 358 (Н. А. Рубакин). Карт. 288. Ед. хр. 57) – и через некоторое время, в феврале 1936 года, получает от него ответ с благодарностью (ОР ИРЛИ. Ф. 699 (Г. Б. Шмерельсон). Ед. хр. 63). Добролюбов ошибочно полагает, что Р. Роллан живет во Франции, куда и собирается посылать ему свои произведения.[]
  18. Иванова Е. В. Указ. соч. С. 196..[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2004

Цитировать

Кобринский, А. Разговор через мертвое пространство. Александр Добролюбов в конце 1930-х – начале 1940-х годов / А. Кобринский // Вопросы литературы. - 2004 - №4. - C. 198-217
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке