№2, 1985/История литературы

Пушкин и его друзья под тайным надзором

Больше 60 лет прошло с тех пор, как Б. Модзалевский впервые предал гласности (в книге, давно ставшей пушкиноведческой классикой и, конечно, заслуживающей новых переизданий) довольно значительное число доносов и различных материалов о слежка за Пушкиным – то, что около столетия было скрыто в секретном архиве III отделения1.

Одновременно, а также и после выхода работы Модзалевского появился ряд других публикаций, освещавших потаенную «блокаду» великого поэта со стороны таких мастеров своего дела, как Николай I, Бенкендорф, Дубельт, фон Фок, Булгарин2

В настоящее время известно уже о довольно большом числе разных секретных акций вокруг Пушкина – то, о чем сам поэт только догадывался и что постоянно ему мешало, раздражало, отравляло воздух, которым он дышал…

Зная немало о тайном надзоре, мы все же знаем еще не все, и одно из подтверждений тому – приводимые в данной публикации материалы, занимающие, мы полагаем, одно из первейших мест в сложной иерархии агентурных данных, доносов, справок, сводок, мнений и т. п. документов официального сыска.

Публикуемые тексты, между прочим, восполняют сводку Б. Модзалевского и, кажется, объясняют происхождение ряда ее элементов.

* * *

8 сентября 1826 года Пушкин, как известно, был доставлен прямо из Михайловского в Москву для беседы с царем Николаем I. Беседа, очень сложная и противоречивая, закончилась формальным «прощением поэта»; в начале ноября 1826 года Пушкин отправляется из Москвы в Михайловское за своими оставленными в спешке вещами, прежде всего – рукописями, а также пишет по поручению царя записку «О народном воспитании», ясно понимая, что это задание является своего рода «испытанием лояльности». 15 ноября 1826 года – этой датой поэт сопроводил беловой текст завершенной записки. Совпало так, что именно в этот день, 15 ноября, из Москвы «к Александру Сергеевичу Пушкину в Опочки» отправил письмо Михаил Петрович Погодин, историк и публицист, один из новых московских приятелей и доброжелателей поэта. Пушкин, уезжая из Москвы, знал, что Погодин с группой единомышленников добивается разрешения на выпуск нового журнала «Московский вестник»; поэт обещал свое сотрудничество и даже оставил Погодину отрывок из «Бориса Годунова».

Письмо Погодина, посвященное именно этим издательским проблемам, было по своему содержанию совершенно легальным, невинным, и тем не менее с этого документа начинается довольно серьезное дело III отделения «О Михаиле Погодине, получившем дозволение издавать журнал под названием «Московский Вестник» 3.

К этому «делу», хранящемуся ныне в Пушкинском Доме, исследователи, естественно, обращались: ведь фрагмент письма Погодина от 15 ноября 1826 года печатается в собраниях пушкинской переписки именно по жандармской копии, открывающей «дело». Однако, возможно, заглавие секретного документа, относящееся исключительно к Погодину, не вызывало особого любопытства, и весьма интересные тексты, следовавшие за копией перехваченного письма, остались почти вне поля зрения специалистов4.

Между тем в это секретное «дело» стоит вникнуть.

Итак, письмо, адресованное Пушкину из Москвы, нагло перлюстрируется (и это через несколько недель после царского «прощения»).

Вот что из погодинского письма было скопировано и передано на рассмотрение «высшему начальству»: «Позволение издавать журнал получено. Подписка открыта. Отрывок из Годунова отправлен В с. -петербургскую цензуру; но его, может быть, не пропустят (два года тому назад запрещено было помещать отрывки из пиес в журналах), а первый N непременно должен осветить вами: пришлите что- нибудь поскорее на такой случай. Еще – журналист ожидает обещанной инструкции» 5.

Письмо вызвало преувеличенный испуг власти, усмотревшей в тексте Погодина скрытую конспирацию (вероятно, гипнотизировали обороты – «не пропустят», «запрещено», «ожидает инструкции», имевшие у Погодина чисто деловой характер). Повторялась история полугодовой давности, когда в марте-апреле 1826 года было так же перехвачено и фантастически истолковано одно из писем Пушкине к Плетневу6; во всяком случае, в тексте Погодина скопированные строки, начиная от слов «не пропустят», подчеркнуты начальственным карандашом; очевидно, это – сам Бенкендорф, потому что копия сопровождается трудно читаемой карандашной пометой: «Для Г<осударя?>. Ген-ад. Бенкендорф» 7.

Но копия письма – только первый лист «дела».

Перлюстрация сопровождается интересным мнением анонимного «консультанта» по поводу перехваченного текста. Реакция высшего начальства, как увидим, свидетельствует о полном единомыслии с анонимом.

Записка «консультанта» озаглавлена: «Об издателе журнала «Московский Вестник» Михаиле Погодине». Далее следует прелюбопытный текст:

«В мнении моем о цензуре вообще я полагал, что издатель журнала должен быть непременно человек опытный, надежный, известный или самому государю, или его доверенным особам, потому что при самом строгом надзоре, при самой строгой цензуре он найдет средство действовать на общее мнение, представляя происшествия и случаи без своих даже рассуждений, в таком виде, что ясною будет та сторона, какую он захочет представить таковою, или, умалчивая о делах и происшествиях, могущих возбудить приятные впечатления, убедить в пользе настоящего порядка вещей. Молчать никто не запретит, а при случае и это важно. Кроме того, рой юношества всегда вьется вокруг журналиста, который по нужде вступает со многими в связи и дружеские сношения. История Булгарина и Греча может послужить примером. Заговорщики всасывались, так сказать, в них, чтобы перелить в них свой образ мыслей, делая им различные угождения, и, видя совершенную невозможность поколебать их правила, даже угрожали и старались вредить в общем мнении, провозглашая шпионом и бог знает чем. Некоторые из заговорщиков, молодые люди, свыклись вместе, продолжали дружескую связь, но масса их всегда оказывалась неприязненною.

Молодой журналист с либеральным душком, как Погодин, хотя бы и не имел вредных намерений, легко увлечется наущением и влиянием чужого мнения, из протекции, из знаменитого сотрудничества и т. п. 7

Два человека в Москве8, князь Петр Андреевич Вяземский и Александр Пушкин, покровительством своим могут причинить вред. Первый, которого не любили заговорщики за бесхарактерность, без всякого сомнения более во сто крат влиял противу правительства, образа правления и покойного государя, нежели самые отчаянные заговорщики. Он frondeur par esprit et caractére9 – из ложного либерализма отказался даже от камер-юнкерства и всякой службы, проводит время в пьянстве и забавах в кругу юношества и утешается сатирами и эпиграммами10. В комедии Горе от ума – зеркале Москвы, он описан под именем князя Григория. Пушкин известен – это несчастное существо с огромным талантом служит живым примером, что ум без души есть меч в руках бешеного11. Неблагодарность и гордость – две отличительные черты его характера. Вот меценаты молодого Погодина.

Он имеет довольно ума и начитанности, сколько можно иметь в 22 и 23 годах. С виду чрезвычайно скрытен и молчалив и, как говорят, расстегивается только в коротком кругу. Начальство его не может аттестовать дурно, да и честному человеку нельзя сказать о нем ничего дурного, потому что здесь говорится только к званию журналиста. Весьма замечательно, что хотя ни Греч, ни Булгарин ни одного раза не критиковали и не бранили Пушкина, напротив того, всегда даром посылают ему свои журналы, он никогда не помещал у них своих стихов, как в журналах, составляющих некоторым образом оппозицию с мнением господствовавшей некогда партии, к которой Пушкин принадлежал, не по участию в заговоре, но по одинаковому образу мыслей и дружбы с главными матадорами.

Журналист, по моему мнению, должен быть воспитателем молодых писателей и советником созревших. Юноша сделается камратом12 и пойдет за общим стремлением. Течение увлечет его – надобно иметь вес, чтобы не быть снесену.

Запретить Погодину издавать журнал, без сомнения, невозможно уже теперь. Но он хотел ехать за границу на казенный счет, хотел вступить в службу – вот как можно зажать его. Это птенец, только что выпорхнувший из университета с большими надеждами; весьма было бы жаль, если он поставил себя на виду, дал себя увлечь этими вампирами, которые высасывают все доброе из молодых людей и впускают свой яд» 13.

Здесь любопытнейший документ резко обрывается, оставляя нам немалые возможности – определять характер автора и его политическую роль.

Записка не имеет ни даты, ни подписи; почерк ее, по-видимому, писарский. Той же рукою был позже составлен беловой текст подписанного Бенкендорфом документа «О подозрительной виньетке, которою украшен заглавный листок стихотворения Пушкина «Цыгане» (1827 год), а также сделана выписка из письма генерал-майора Волкова по этому делу14.

Если личность переписчика еще требует разысканий, уточнений, то автора «записки о Погодине», кажется, назвать нетрудно.

Во-первых, он несомненно находился в Петербурге, ибо выполнил задание тайной полиции очень быстро15.

Во-вторых, это человек, без сомнения причастный к печати, хорошо разбирающийся в тонкостях литературной жизни на берегах Невы и в Москве;

  1. Б. Л. Модзалевский, Пушкин под тайным надзором, СПб., 1922.[]
  2. Таковы публикации П. Щеголева о деле по поводу стихотворения Пушкина «Андрей Шенье», обнародование разнообразных документов по поводу дела о «Гавриилиаде» и др.[]
  3. См.: Отдел рукописей Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом; далее в ссылках ПД), ф. 244, оп. 16, N 117.[]
  4. Очень краткая характеристика этих документов имеется лишь в обзоре В. Данилова «Документальные материалы об А. С. Пушкине» («Бюллетень Рукописного отдела Пушкинского Дома», т. VI, М. – Л., 1956, с. 80).[]
  5. Пушкин, Полн. собр. соч., т. 13, М., 1937, с. 306.[]
  6. См. об этом в моей книге «Пушкин и декабристы», М., 1979, с. 360 – 365.[]
  7. Точно такой же пометой и подписью сопроводил Бенкендорф и пушкинскую рукопись «О народном воспитании». – См.» ПД, ф. 244, оп. 1, N 718.[]
  8. Следующие за тем строки подчеркнуты красным карандашом.[]
  9. Фрондер по духу и характеру (франц.).[]
  10. Красным карандашом подчеркнуто до этого места.[]
  11. Фраза о Пушкине – единственный опубликованный фрагмент приводимого документа, включенный в обзор В. Данилова. – «Бюллетень Рукописного отдела Пушкинского Дома», т. VI, с. 80.[]
  12. Соратник (одно из значений французского camarade).[]
  13. ПД, ф. 244, оп. 16, N 117, лл. 3 – 5.[]
  14. См.: ПД, ф. 244, оп. 16, N 13/1. Поскольку подпись Бенкендорфа удостоверена «экспедитором фон Фоком», можно предположить, что и документы переписаны рукою Петра фон фока, родственника управляющего III отделением М. фон Фока. См.: Л. А. Черейский, Пушкин и его окружение, Л., 1975, с. 445.[]
  15. Погодин писал Пушкину из Москвы 15 ноября; несколько дней ушло на перлюстрацию и доставку выписки в столицу; 26 ноября Бенкендорф (см. ниже) уже писал в Москву, основываясь на полученной консультации: ясно, что «аноним» справился с заданием буквально за 2 – 3 дня, избавив начальство от необходимости запрашивать Москву (на что ушло бы никак не меньше недели).[]

Цитировать

Эйдельман, Н. Пушкин и его друзья под тайным надзором / Н. Эйдельман // Вопросы литературы. - 1985 - №2. - C. 128-139
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке