Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 2003/Книжный разворот

«Портрет на фоне мифа» и его критики

Попробуем поначалу отвлечься от вопроса: о ком написал свою книгу В. Войнович, а задаться самым простейшим: о чем его книга? Она о том, что ни один человек в этой жизни не может достигнуть такой горней высоты, что разглядеть его можно не иначе как задрав голову и прикрывая глаза ладонью от нестерпимого света. Такую человеческую фигуру можно только придумать, вообразить, и настоящая литература, измышляя подобных героев, всегда их развенчивала (Печорин, Базаров, Наполеон у Л. Толстого) или высмеивала («Голубая книга» М. Зощенко). Она их высмеивала и развенчивала, исходя из своей природы, чью суть некогда очень точно охарактеризовал Пушкин: «Цель художества есть идеал…» 1 Но реальность порой далеко расходится с литературой: не только юноши, но люди самого разного возраста задумываются над вопросом: делать жизнь с кого, берут себе в проводники образцы для подражания. Ничего плохого в этом, конечно, нет. Плохое начинается с момента, когда подражание уступает место некритическому обожанию, или, говоря по-другому, сотворению кумиров. Такого рода мифотворчество даже не просто плохо, но очень опасно. Оно часто ведет к трагедии (вспомним обожествление злодеев и созданного ими советского режима или героизацию теперешних террористов- камикадзе), а если и не к ней, то к частичной или полной потере собственной личности. Впрочем, подобная потеря тоже трагична, потому что, как писал Державин, человек есть «связь миров, повсюду сущих». «Во мне конец, во мне начало», – отзывался Державину В. Ходасевич, и утрата связи с миром грозит замутнением нравственных ориентиров, ведущих человека к идеалу.

Делать жизнь с кого? – стоит, конечно, поломать голову над этим вопросом, но не прежде, чем прояснить для себя другое: как противостоять неправде, злу, как различить человеческое и нечеловеческое. Причем чем раньше ты себе это уяснишь, тем лучше для твоего же самоощущения: меньше комплексов и неуверенности в себе, тверже характер, свободней твоя воля.

Имеет это отношение к тому мифу, о котором пишет Владимир Войнович? Разумеется, как и ко всякому другому. Всякий миф порабощает. Порабощает он и тех, кто пребывает во власти давно сотворенного и глубоко укоренившегося в нашей литературной жизни мифа о Великом Писателе Земли Русской, Провидце, Пророке и Мессии Александре Исаевиче Солженицыне.

Между тем – и с этим вряд ли кто осмелится спорить – никто, даже по-настоящему великий, свободен от критики быть не может. Тем более не может быть свободен от нее автор неподъемного «Красного колеса», которое не в пример «Одному дню Ивана Денисовича», по моему мнению, остается за пределами литературы, как остаются за пределами подлинной публицистики такие вещи, как «Наши плюралисты», «Угодило зернышко промеж жерновов» и «Двести лет вместе», вырисовывающие образ не пророка и не мессии, а человека, разрешающего себе то, в чем он категорически отказывает другим.

К «Архипелагу ГУЛАГ» я отношусь лучше Войновича, признаю резонными многие доводы в защиту «Архипелага» Елены Чуковской 2, полемизирующей с книгой Войновича, которую мы здесь рассматриваем. Но с другой стороны, отношусь к «Архипелагу» не так восторженно, как оценивала его Л. И. Чуковская: есть в нем места, которые насторожили меня еще при первом чтении. Помню, например, как уже тогда споткнулся о «грубую» (по признанию самого Солженицына) схему «существования четырех сфер мировой литературы (и искусства вообще, и мысли вообще)»: «верхние» (то есть образованные, состоятельные) изображают себе подобных, «верхние» изображают «нижних» (необразованных, несостоятельных), «нижние» изображают «верхних» и, наконец, «нижние» описывают себя. Дальше цитирую это место в «Архипелаге»:

«Морально самой плодотворной обещала быть сфера вторая («сверху вниз»). Она создавалась людьми, чья доброта, порывы к истине, чувство справедливости оказывались сильней их дремлющего благополучия, и, одновременно, чье художество было зрело и высоко. Но вот порок этой сферы: неспособность понять доподлинно. Эти авторы сочувствовали, жалели, плакали, негодовали – но именно потому они не могли точно понять. Они всегда смотрели со стороны и сверху, они никак не были в шкуре нижних, и кто переносил одну ногу через этот забор, не мог перебросить второй.

Видно, уж такова эгоистическая природа человека, что перевоплощения этого можно достичь, увы, только внешним насилием. Так образовался Сервантес в рабстве и Достоевский на каторге. В Архипелаге же ГУЛАГе этот опыт был произведен над миллионами голов и сердец сразу» 3.

Последнее предложение запечатлело несомненную истину. Но мысль об обязательном внешнем насилии и тогда показалась мне странной: а как же быть с Чеховым, с его «Островом Сахалином», который я ценю никак не меньше «Дон Кихота» или «Мертвого дома», как быть с Акакием Акакиевичем, выписанным именно «доподлинно», изнутри? Сейчас, перечитывая это и помня о дальнейших художественных и публицистических вещах Солженицына, вижу я и некое желание автора утвердиться не просто в плодотворной сфере искусства, но рядом с наиболее плодотворнейшими (на его взгляд) творцами: Сервантесом и Достоевским.

Но особенно, по-моему, подтверждает правоту Войновича ранняя публицистическая книга Солженицына «Бодался теленок с дубом», которая меня сразу же удивила и разочаровала. Не только потому, что в этом произведении проступает превосходство одного над всеми. А потому главным образом, что герой «Теленка» изображает себя человеком, который все заранее спланировал и ни разу не ошибся, придерживаясь собственных планов. Но поскольку в реальности такого попросту не бывает, то я и не удивился, когда открылось, что  не всегда и не во всем это произведение соответствует истине: как заметила В. А. Твардовская, комментирующая в «Знамени»»Рабочие тетради 60-х годов» своего отца, одно только сличение стенограммы заседания Секретариата СП СССР от 22 сентября 1967 года с тем, как воспроизвел ее по своим записям Солженицын, показывает, что Александр Исаевич подверг ее весьма характерной обработке: он «не упоминает ни о выступлении А. Т<вардовского>, ни о выступлении А. Салынского, представ в этом «копьеборстве» одиноким борцом против огромной вражеской орды» 4.

Именно такого рода представление Солженицына о себе и имел в виду Войнович, когда говорил о главном преувеличении, лежащем в основе мифа, созданного как самим Солженицыным, так и вокруг Солженицына. А то, что в окончательную редакцию «Теленка» вошли рассказы о помощниках писателя, благодаря которым «он мог «в воздухе держаться без подпорки»» (Е. Чуковская) 5, на мой взгляд, этого представления не только не меняет, но даже может его подтвердить самим гиперболическим смыслом приведенной Е. Чуковской солженицынской метафоры: человеку не удастся удержаться без подпорки в воздухе, несмотря на усилия любого количества помощников.

Разумеется, было бы черной неблагодарностью забыть о той роли, которую играл Солженицын, находясь на коммунистической родине. И все-таки рядом с Сахаровым его ставили, на мой взгляд, зря. Солженицын мощно боролся в основном за себя, за свое право печататься, доносить до людей собственные идеи. Сахаров боролся не за себя, а за других: за право на эмиграцию, за возвращение крымских татар на историческую родину, за того или иного взятого под стражу политического, добиваясь его освобождения, свободного суда над ним и т. п. Непонимание разницы между ними привело к разочарованию многих, кто ждал, что Солженицын, вернувшись, возглавит демократическое движение. Он его не только не возглавил, но по существу по многим вопросам солидаризовался с левыми: недаром назвал правительство Примакова единственно действенным.

Словом, не стоит заходиться в экстазе: Солженицын очень много сделал в литературе, но равновелик ли он хотя бы названным им творцам, которые «образовались» в рабстве или на каторге, – покажет время. А что до его пророческих и мессианских качеств, то, суда по его теперешнему поведению, представление о них явно преувеличено.

Для того чтобы сказать обо всем этом, нужно обладать человеческой и писательской смелостью, которая всегда была присуща В. Войновичу. Но в коммунистические времена опасность его непримиримой позиции в какой-то мере морально компенсировалась лаврами героя среди интеллигенции. Теперешняя позиция писателя никакой подобной компенсации ему не гарантирует: ведь он идет против широко распространенного общественного мнения.

Абзац, который вы только что прочитали, был последним в написанном сразу после выхода в свет книги В. Войновича «Портрет на фоне мифа» моем отзыве о ней, опубликованном в газете издательского дома «Первое сентября»»Литература» (2002, N 34). Я решил не трогать концовки, воспроизвожу ее в том виде, в каком она была напечатана. Потому что своими откликами на книгу представители широкой общественности не только подтвердили мою мысль, но превзошли все ожидания.

Надо отдать должное Войновичу: он предвидел это, сравнивая разные периоды нашей литературы: «Со временем у нас появилось много умников, которые с презрением будут относиться к «оттепели», не захотят отличать этот период от предыдущего. Но на самом деле это был колоссальный сдвиг в душах людей, похожий на тот, что произошел за сотню лет до того – после смерти Николая Первого. Может быть, если прибегать к аналогиям, во время «оттепели» людям ослабили путы на руках и ногах, но это ослабление было воспринято обществом эмоциональнее и отразилось на искусстве благотворнее, чем крушение советского режима в девяностых годах.

Литература «оттепельных» времен явила впечатляющие результаты, а полная свобода, пришедшая с крахом советского режима, по существу, не дала ничего, что бы явно бросалось в глаза» 6.

А состояние критики, как замечал еще Пушкин, «само по себе показывает степень образованности всей литературы» 7. Если ничего не дает читателю литература, то что может дать ему критика, которая ее раскручивает?

Какова эта критика?

Цитирую книгу Войновича, который в данный момент воспроизведет речь человека, позвонившего ему по телефону:

«Слушай, я тут был у Исаича в Вермонте, а к нему как раз приехал Струве и жаловался на тебя, что ты собираешься подать на него в суд. Так вот Исаич просил меня передать тебе его мнение. Он мне его продиктовал и хочет, чтобы ты его записал. У тебя карандаш и бумага есть? Записывай».

Не буду вдаваться в детали. Читатель и сам прочтет в книге, почему Войнович собирался судиться с издательством ИМКА- Пресс и как он ответил «Исаичу» на надменно- пренебрежительное послание. Передаю слово Алле Латыниной, отзывающейся в газете «Время МН» (4 июня 2002 года) именно об этом эпизоде:

«Но стоит только задуматься над нюансами: а исходило ли, скажем, требование «взять карандаш и записывать» от Солженицына, как эпизод начинает выглядеть сомнительным».

А ведь это недобросовестная передержка – любимый некогда прием критиков-ортодоксов советского времени. В чем, по мнению А. Латыниной, должен усомниться читатель? Собеседник Войновича, человек близкий Солженицыну, передает мнение, которое «он мне <…> продиктовал», – желает, значит, чтобы адресат усвоил сообщение во всей его буквальной точности. Для чего же здесь задумываться над нюансами, а точнее, выдумывать их?

А вот еще удивительней и еще похлеще: ее рассуждение о том, как «писатель может и нечаянно сыграть в чужую игру»:

«В начале 1986 года, еще до «объявления перестройки», каким подарком сотрудникам КГБ, направляющим ангисолженицынскую кампанию, была книга, где всем строем писательской логики доказывается, что Солженицын – это вам пострашнее коммунизма будет… Вот войдет Карнавалов в Москву на белом коне, объявит себя Императором, будет казнить и распинать на кресте несогласных, отбросит страну в средневековье, заменит поезда и автомобили лошадьми, упразднит науки, введя вместо них Закон Божий, словарь Даля и собственное сочинение «Большая Зона»».

По-разному можно относиться к роману «Москва 2042». Войнович знакомит нас со своей пятнадцатилетней давности перепиской с Лидией Корнеевной и Еленой Цезаревной Чуковскими, не принявшими гротесково-пародийного образа Сим Симыча Карнавалова, за которым проступал объект пародии – Солженицын.

Но даже они, резко и откровенно говорившие автору о своем решительном неприятии романа, не объявили его «подарком сотрудникам КГБ, направляющим антисолженицынскую кампанию». Думаю, что и сотрудники КГБ не сочли эту антиутопию подарком себе. Можно не сомневаться: если бы сочли подарком, дали бы тем или другим способом нам об этом знать. Помню, например, с какой подозрительной легкостью можно было достать в самиздате книгу В. Лакшина, отвечающего солженицынскому «Теленку»…

  1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. Изд. 4-е. Л., 1977-1979. Т. 7. С. 276.[]
  2. Чуковская Елена.«Первый признак вандализма…» / Новое время. 2002. 25 августа.[]
  3. Солженицын Александр. Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956: Опыт художественного исследования. Т. 2. М., 1990. Гл. 18 «Музы в ГУЛАГе». С. 325.[]
  4. Знамя. 2002. N 10. С. 187.[]
  5. Чуковская Елена. Указ. соч.[]
  6. Войнович Владимир. Портрет на фоне мифа. М., 2002. С. 19-20.[]
  7. Пушкин А. С. Указ. изд. Т. 7. С. 116.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2003

Цитировать

Красухин, Г.Г. «Портрет на фоне мифа» и его критики / Г.Г. Красухин // Вопросы литературы. - 2003 - №2. - C. 77-92
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке