№4, 2017/Поэтика жанра

Поэтика драмы. По поводу предрассудка о литературной «второсортности» драмы

Ни один род литературы не обеспечен столь щедро законами и нормами, как драма. Никому, к примеру, не приходит в голову предписывать, сколько частей должен содержать роман. Между тем на протяжении всех двух с половиной тысячелетий, что существует драма, она находилась в железных тисках суровых литературных кодексов.

В наше время почти все установления и правила старых добрых времен забыты. Драма стряхнула с себя догмы прошлого и приобрела невиданную ранее художественную свободу. Теперь даже странно представить себе, что когда-то к пьесе предъявлялось требование, чтобы, например, на сцене присутствовало не более трех актеров, или чтобы в ней соблюдались три единства, или чтобы она имела всего два жанра — трагедию и комедию, и т. д. Современная драма раскованна, изменчива и разнообразна, как сама жизнь. Никто не решается теперь диктовать драме свои законы. Но значит ли это, что она их не имеет?

Драма свободна. Вопрос только в том, всегда ли свобода идет ей на пользу. Ведь законы не только стесняют, но и организуют. Они придают драме ту форму и те признаки, которые и делают ее драмой, а не чем-нибудь иным, и которые являются одним из главных источников эстетического наслаждения пьесой. И у других литературных жанров есть свои правила, бунт против которых лишен смысла. Пушкинская «Мадона» восхищает нас не только чистейшей прелестью своей поэзии, но и чеканностью сонетной формы. Чтобы вместить замысел ровно в четырнадцать строк с пятью рифмами и определенной эмоциональной и смысловой структурой, нужен не только поэтический дар, но и точный расчет (или, вернее, расчет должен быть органическим свойством поэтического дара). Конструкция сонета стесняет свободный полет вдохновения, но она же дисциплинирует стих и обуславливает его предельную смысловую насыщенность, придает ему гармонию и соразмерность.

Такова и драма. Она требует дисциплины и уважения к своим законам — законам объективным и потому весьма жестким. Преодолеть их сопротивление, подчиниться им, чтобы в конечном счете подчинить их себе, — задача непростая, требующая прирожденного дарования, подкрепленного опытом и упорной работой. Значительно легче этими законами пренебречь, что теперь и входит в моду. Проявления элементарной профессиональной беспомощности провозглашаются литературными новациями.

Крылатая пушкинская фраза: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» — непонятно почему воспринимается как оправдание беззакония. Закономерности драмы часто выводятся не из ее внутренней сущности, а путем статистической обработки литературно-театрального потока. Отсюда-то и берется благодарный материал об «открытой конструкции» (то есть об отсутствии конструкции вообще), о «незамкнутом действии» (то есть об отсутствии действия), о «бессюжетных» пьесах, о «скрытом» конфликте, об «антипьесах» и т. д. Как правило, суть всех этих новаций заключается в каком-нибудь «не» или «без»: нет действия, нет сюжета, нет конструкции и пр. Сам негативный характер этого «прогресса», сопровождающегося не приобретениями, а потерями, не может не настораживать, да и вряд ли можно считать все эти «без» такой уж новизной: пьесы без чего-нибудь существовали всегда, только не всегда делались попытки выводить закономерности из литературного ширпотреба.

Общеизвестно, что драма — это сочинение для сцены, но далеко не всем очевидно, какие глубокие отличия, по сравнению с повествовательными формами, вызывает в литературном произведении его ориентация на театральное исполнение. Мышление автора и техника письма полностью перестраиваются, изобразительные средства берутся из другого арсенала, общепринятые литературные понятия — язык, характеры, диалог и пр. — приобретают совершенно иное содержание. Между тем к анализу и оценке пьесы нередко подходят с критериями, выработанными применительно к повествовательным жанрам. Естественно, что при таком подходе к драме она оказывается «неполноценным», «второсортным» родом литературы.

Очевидно, именно теперь, когда драма освободилась от навязанных ей догм, надо искать (а не декретировать, как в прошлом) ее законы, изучать ее поэтику, выявлять ее своеобразие и особенности. Наибольшего внимания требует не то общее, что объединяет драму с другими родами литературы, а то, что ее от них отличает, ибо именно понимание различий позволяет определить сущность предмета1.

Все без исключения выделяют драму в особый род литературы, но чем он отличается от других родов, особенно от эпоса, остается не совсем ясным (здесь и далее под эпосом будут пониматься не фольклорно-героические сказания, а повествовательные, нарративные жанры литературы, такие как роман, повесть, рассказ). Отличие, безусловно, есть, но в чем оно? Нередко полагают, что особенность драмы заключается в ее диалогической форме. Однако, во-первых, бывают драмы без диалога (например, пантомима, немое кино), во-вторых, обмен репликами в изрядной доле присутствует и в повествовательных жанрах, в-третьих, не всякий диалог является драмой — чтобы он стал драматическим, ему нужно придать некоторые свойства, а раз так, то сущность драмы находится где-то вне диалога (можно отметить попутно, что законы драматического диалога тоже изучены очень мало). Некоторыми исследователями, правда, под диалогом понимается нечто более широкое, чем обмен репликами, — некое Общение, взаимодействие (порой с оттенком противоречия, несовпадения позиций, точек зрения). Однако чрезмерно обобщенное толкование термина, придание ему метафоричности в нашем случае не поможет делу. Можно, конечно, определить драму как Диалог, но что такое тогда Диалог?

Гегель, на котором стоит вся современная теория драмы, выдвинул тезис, что в основе эпоса лежит событие, а в основе драмы — действие. На этом основании в одном из капитальных трудов по теории литературы сделан вывод, что «драма есть нечто более узкое, чем эпос: ведь действие входит в событие как одна из сторон» [Кожинов: 43]. Остается только выяснить, что такое действие и что такое событие (вопрос очень непростой), и тогда мы будем знать, чем же отличается драма от эпоса. Если, например, определить действие как цепь событий, то более «узким» окажется эпос, а не драма. Афористичные и потому убедительно звучащие тезисы нередко оказываются не только неточными, но и лишенными смысла. Какое событие, например, лежит в основе «Анны Карениной»? Уход жены от мужа? И разве нет событий в «Борисе Годунове»?

Итак, с событиями не все ясно, и их лучше пока оставить в стороне. Зато действенность безусловно является неотъемлемым свойством драмы, в чем часто и видят ее основную отличительную черту. Однако действие (по крайней мере, такое, как оно понимается до сих пор) в равной степени присутствует и в романе. Отсюда возникает расхожее мнение, что «с чисто литературной точки зрения драма, в сущности, и есть эпическое произведение — роман, повесть, — в котором есть только одна своеобразная особенность: драма лишена речи повествователя» [Тимофеев: 376]. Однако, во-первых, это утверждение не совсем точно: авторская речь в драме есть, хотя и несколько «своеобразная» (впрочем, в драме все своеобразно); во-вторых, при таком взгляде на драму она предстает некоей ухудшенной повестью, из которой изъята вся описательная часть и оставлен все тот же диалог.

Снова возвращаясь к изучению диалога (в широком смысле этого слова), исследовательская мысль приходит к выводу, что по своей природе драма является концентрированным и полным изображением человеческого общения. И этот тезис спорен. «Концентрированным» — может быть. «Полным» — ни в коей мере: роман изобразит нам человеческое общение полнее, разностороннее и глубже. Специфика драмы при таком взгляде на нее опять пропадает: получается, роман изображает общение (пусть не так концентрированно) и что-то еще, а драма — только общение. Но и последнее не очевидно: утверждать, что, например, предмет «Ревизора» — человеческое общение, да еще концентрированное, значит толковать этот термин чересчур широко, что не приближает нас к пониманию сущности драмы.

Сущность драмы многие ищут в конфликтности, в борьбе, в «драматизме». Вот типичная формулировка: «Драма есть изображение конфликта в виде диалога действующих лиц и ремарок автора» [Волькенштейн: 9]. Подобные определения столь часто встречаются у разных авторов, что с ними очень хочется согласиться; однако нередко конфликт ярко выражен и в повествовательных жанрах, и, наоборот, его с большим трудом (опять же толкуя понятие весьма расширительно и не очень определенно) можно найти во многих драмах. Отождествлением драматизма с конфликтностью мы также обязаны Гегелю, который создавал свою теорию, имея перед собой в качестве образца драмы «Антигону», а эпоса — «Илиаду». Романов Бальзака, Толстого, Достоевского тогда еще не существовало, и философ находил столь желанную ему борьбу противоречий только в драме.

Во всех приведенных выше определениях (а их можно было бы привести еще множество) проглядывают по крайней мере две общие черты. Во-первых, какое бы специфическое свойство драмы ни подчеркивали (действие, диалог, общение, конфликт и даже сам «драматизм»), все равно получается, что оно, это свойство, есть и у повествовательных жанров, а драма предстает как нечто более узкое, чем эпос. Во-вторых, все упомянутые рассуждения не содержат никаких указаний, даже намека на то, чем же драма должна отличаться от повествования по форме, по своей практической сути (кроме, разумеется, диалогичности, которая и так вроде бы очевидна). Литератор, собравшийся писать пьесу, может знать все о действенности, конфликтности, драматизме и пр., но это не даст ему ключа к пониманию драмы. Ведь все эти понятия так или иначе связаны с содержанием произведения, а не с художественной сущностью этого рода литературы.

Разумеется, отдельные особенности драмы и отличия ее от эпоса обсуждались или хотя бы упоминались по разным поводам в бесчисленном множестве работ, однако теоретиков интересовали обычно либо отдельные произведения, либо отдельные авторы, либо отдельные проблемы, либо, наконец, иные, не связанные с поэтикой драмы, вопросы. Поэтика же в целом (то есть сущность драмы, ее отличие от других родов литературы, своеобразие ее изобразительных средств и т. д.) изучена очень мало.

Чтобы лучше понять сущность драмы, попробуем сами сравнить ее с эпосом и подумать, в чем заключаются их различия. Казалось бы, для этой цели было бы вернее всего сопоставить лучшие образцы обоих родов литературы, скажем «Гамлета» и «Анну Каренину». Однако в таком случае пришлось бы предварительно установить разницу между мировоззрениями Возрождения и XIX века, между Англией и Россией, между Шекспиром и Толстым, между Гамлетом и Анной и т. д. Ясно, что мы бы заблудились в необъятной шири чуждых нам проблем, так и не подступившись к собственной.

Очевидно, нужен другой подход. Нужна модель — короткие простые произведения, принадлежащие разным родам литературы, но написанные одним и тем же автором и имеющие сходный сюжет. Такой моделью послужит нам история о Красной Шапочке:

Эпос

Жила-была на свете Красная Шапочка. Она была умная и добрая девочка. Однажды она решила проведать Бабушку. Об этом узнал жестокий и злой Волк. Съев Бабушку, он спрятался в ее постели. Когда Красная Шапочка пришла, коварный Волк выскочил из постели, бросился на девочку и проглотил ее.

Драма

Комната в доме Бабушки. Волк, надев Бабушкины очки, притаился под одеялом в постели. Входит Красная Шапочка с корзиной румяных пирожков. Волк набрасывается на девочку и проглатывает ее.

Сопоставим теперь повествовательный и драматический тексты. На первый взгляд, между ними нет особой разницы. Одни и те же персонажи, одно то же событие, один и тот же конфликт, один и тот же итог. И действительно, эпос и драма имеют много общего. Не случайно при изучении того и другого рода используются такие общелитературные термины, как тема, идея, содержание, конфликт, персонажи, фабула, характеры, образы и т. д. Сколько прозаиков, засев за пьесу, увязло в самом начале, обманувшись внешним сходством между драмой и повествованием! Им казалось, что это почти одно и то же: замысел, герои, содержание — все одинаково, остается только немножко иначе изложить, убрать описания, вставить «входит» — «выходит» — и получится пьеса. Но вот это «немножко» как раз и составляет тайну драмы, постигнуть которую отнюдь не просто.

Всю разницу между романом и драмой я понял, когда засел за свою «Власть тьмы», — пишет Лев Толстой. — Поначалу я приступил к ней с теми же приемами романиста, которые были мне более привычны. Но уже после первых листиков увидел, что здесь дело не то. Здесь нельзя, например, подготовлять моменты переживаний героев, нельзя заставлять их думать на сцене, вспоминать, освещать их характер отступлениями в прошлое, все это скучно, нудно и неестественно. Нужны уже готовые моменты. Перед публикой должны быть уже оформленные состояния души, принятые решения… Только такие рельефы души, такие высеченные образы во взаимных коллизиях волнуют и трогают зрителя. А монологи и разные переходы с картинками и тонами — от всего этого тошнит зрителя… Роман и повесть — работа живописная, там мастер водит кистью и кладет мазки на полотне. Там фоны, тени, переходные тона, а драма — область чисто скульптурная. Работать приходится резцом и не класть мазки, а высекать рельефы (цит. по: [Аникст: 497]).

Если бы все схватывали своеобразие драмы с «первых же листиков»!

Итак, сходство между драмой и эпосом, безусловно, есть — серьезное, существенное. Оно определяется общими принципами, на которых зиждется литература. Но конкретное проявление этих принципов сразу обнаруживает фундаментальные различия между двумя поэтическими родами.

Даже при первом взгляде на нашу пьесу о Красной Шапочке бросается в глаза ее скупость и даже, будем откровенны, некоторая убогость по сравнению с эпосом. Фразы какие-то сухие, необразные, невыразительные, написанные телеграфным стилем. Не следует думать, что относительно скромный внешний вид присущ только этой крошечной пьесе. Вовсе нет. Определенная бедность, протокольность более или менее типичны для драмы (за исключением, конечно, поэтических пьес). Отсюда рождается широко бытующий предрассудок о литературной «второсортности» драмы. К этому вопросу мы еще вернемся, а пока только отметим, что менее богатые наряды по сравнению с блеском прозы — это, в общем, характерная особенность драмы.

  1. Основные особенности драмы в этой статье мы назовем очень тезисно, без обширной аргументации. Более развернуто теория драмы рассмотрена нами в специальной работе: [Красногоров].[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2017

Литература

Аникст А. А. Теория драмы в России от Пушкина до Чехова. М.: Наука, 1972.

Волькенштейн В. М. Драматургия. 5-е изд., доп. М.: Советский писатель, 1969.

Кожинов В. К проблеме литературных родов и жанров // Теория литературы: Основные проблемы в историческом освещении. В 3 кн. Кн. 2: Роды и жанры литературы. М.: Наука, 1964. С. 39-49.

Красногоров В. С. Четыре стены и одна страсть, или Драма — что это такое? Хайфа: LUK Graphica, 1997.

Тимофеев Л. Основы теории литературы. 5-е изд., испр. и доп. М.: Просвещение, 1976.

Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22 тт. Т. 21. Дневники. 1847-1894. М.: Художественная литература, 1984.

Priestley J. B. The Art of the Dramatist. London: Heinemann Educational, 1957.

Цитировать

Красногоров, В.С. Поэтика драмы. По поводу предрассудка о литературной «второсортности» драмы / В.С. Красногоров // Вопросы литературы. - 2017 - №4. - C. 20-41
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке