Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 2011/Исследования и критика

«Поэт» Арсения Тарковского: от реального – к идеальному

Над строками одного произведения

Артем СКВОРЦОВ

«ПОЭТ» АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО: ОТ РЕАЛЬНОГО — К ИДЕАЛЬНОМУ

Стихотворение «Поэт» (1963), посвященное судьбе Осипа Мандельштама, — одно из наиболее известных произведений Арсения Тарковского.

К настоящему времени сочинение стало хрестоматийным и вошло в современный цитатный поэтический фонд (см. стихи А. Еременко «Самиздат-80» и В. Куллэ «…этот звук пришел когда-то…»). Началась и филологическая рецепция «Поэта»[1], главным образом, комментирование биографических мотивов текста[2]. Недавно появилась статья М. Гельфонд, в которой подробно анализируется один из подтекстовых пластов стихотворения: автор отталкивается от эпиграфа «Жил на свете рыцарь бедный…» и выявляет ряд генетических и типологических черт, роднящих стихи Тарковского с пушкинской балладой, а образ главного героя — с образами князя Мышкина и Чарли Чаплина. Последний перифрастически упоминается в «Поэте» и оказывается связан со стихами самого Мандельштама[3].

В целом мандельштамовская тема «Поэта» по первому впечатлению не требует специальных толкований. Стихотворение внешне биографично, и хотя имя классика в нем не упоминается, указаний на особенности его облика, поведения и, наконец, линию его жизни в тексте немало.

Ориентация на мемуарность в «Поэте» поддерживается рядом психологических деталей, претендующих на достоверность, как в строках «…Встречных слету брал в зажим, / Одиночества боялся / И стихи читал чужим»[4]. Биограф Мандельштама, обрисовывая трагические обстоятельства последних лет жизни поэта, приводит в качестве их выразительной иллюстрации фрагмент воспоминаний Н. Штемпель: «Дело доходило до того, что свои стихи поэт порывался читать уже совсем неожиданным слушателям». «Осип Эмильевич написал новые стихи, — свидетельствовала Наталья Евгеньевна, — состояние у него было возбужденное. Он кинулся через дорогу от дома к городскому автомату, набрал какой-то номер и начал читать стихи, затем кому-то гневно закричал: «Нет, слушайте, мне больше некому читать!» Я стояла рядом, ничего не понимая. Оказывается, он читал следователю НКВД, к которому был прикреплен»»[5].

Однако, по свидетельству поэта С. Липкина, Н. Мандельштам отрицала склонность мужа к чтению стихов малознакомым людям: «Я общался с Мандельштамом довольно часто на протяжении нескольких лет и не замечал, что он читал стихи чужим. Когда прочел это стихотворение Тарковского, спросил у Надежды Яковлевны, так ли это. «Нет, не читал чужим», — подтвердила она. Но какое это имеет значение, если в одной строке выражен весь характер необыкновенного и гонимого поэта»[6].

О мемуарности «Поэта» Тарковский высказывался неоднократно и неоднозначно.

В большом интервью 1979 года, данном А. Хворощану для «Альманаха библиофила», Тарковский не подтвердил, но и не опроверг изложенную в стихотворении версию о том, что Мандельштам некогда подарил ему свою книгу стихов: «…мандельштамовский «Камень» у меня был в трех изданиях: 1913, 1916 и 1922 гг.

— Не о нем ли, Арсений Александрович, сказано в вашем «Поэте»:

Эту книгу мне когда-то

В коридоре Госиздата

Подарил один поэт…

— Гадать не приходится — о ней»[7].

В той же беседе он рассказал, что большая часть его библиотеки, собранной в молодости, где было много редких изданий XVIII — начала XX века, погибла в годы войны. «Осталось книг триста, не больше. Было же, по весьма приблизительному подсчету, до четырех — четырех с половиной тысяч томов»[8]. Последовало и еще одно интереснейшее признание: «…в моей библиотеке наряду с «Камнем» был и второй сборник поэта, называвшийся «Tristia», далее: книга переводов, выполненных им, и так называемая «Вторая книга», вышедшая в издательстве «Круг», а также «Стихотворения» издания 1928 г. и небольшая книга, объединившая статьи Мандельштама о поэзии»[9]. Здесь важно отметить: все названные издания были в библиотеке Тарковского. Но сохранилось ли какое-либо из них (особенно то, которое подарил Мандельштам) к моменту написания стихотворения «Поэт», неизвестно. Тем не менее в стихотворении о книге говорится так, словно она и сейчас находится во владении лирического субъекта. К этой едва ли не самой большой загадке стихотворения мы еще вернемся.

В более позднем интервью О. Хлебникову Тарковский изложил уже однозначную версию: «…Мандельштам, которого я знал, когда был очень молодым, моих стихов не одобрял. — А как же — «Эту книгу мне когда-то в коридоре Госиздата Подарил один поэт…»? — Мандельштам действительно подарил мне когда-то свою книгу. Второе издание «Камня». А стихи эти я написал спустя годы»[10].

Вместе с тем, по воспоминаниям И. Лиснянской, Тарковский в одном разговоре с нею высказался против отношения к стихам как источникам фактов: «- Мандельштама я видел всего однажды, в полуподвальной квартире у Рюрика Ивнева. Мы пришли вместе с Кадиком Штейнбергом. Помню, там был и Мариенгоф. Я боготворил Осипа Эмильевича, но и стыдясь, все-таки отважился прочесть свои стихи. Как же он меня раздраконил, вообразил, что я ему подражаю.

— Почему только однажды? Вы же Мандельштама и в Госиздате видели, никто лучше вас о нем не написал:

«Эту книгу мне когда-то…»

Тарковский мою декламацию пресек:

— Инна, прекратите. Жизнь и стихи далеко не одно и то же. Пора бы вам это усвоить в пользу вашему же сочинительству»[11].

Таким образом, абсолютизировать правдоподобие мемуарности «Поэта» не стоит.

Обратим внимание на одно обстоятельство, связанное с влиянием Мандельштама на поэтику Тарковского, что полемически подметил уже сам Мандельштам. Тарковский не мог не знать о том, как тесно увязаны его стихи в сознании читателей 1960-1970-х с поэзией великого предшественника. Вот свидетельство младшего современника Тарковского: «Столичное поэтическое «гуляйполе» семидесятых годов не имело мэтра <...> Приходилось довольствоваться чтением классиков и общением с поэтами-сверстниками <...> Этого хватало за глаза, иной расстановки сил не мыслилось — если классик, значит, умер; раз жив, значит, не классик.

Вероятно, поэтому знакомство со стихами Арсения Тарковского озадачило: он не вписывался в привычную картину мира. За что на склоне лет и поплатился двусмысленным признанием. Хвалить Тарковского искушенному человеку подобало с оговорками, с поправкой на Мандельштама. Слог этой лирики вызывал у решительных знатоков поэзии подозрение во вторичности, в использовании лекал Серебряного века <...> Но не так давно я перечитал стихи Тарковского <...> сходство с Мандельштамом бросается в глаза, но за похожими словами — другая жизнь, другой человек, другой поэт»[12].

Приведенное мнение отнюдь не единично. Схожим образом мыслили и некоторые старшие современники Тарковского. В воспоминаниях Г. Глекина о поэте есть запись от 1 ноября 1960-го, где приводится отзыв Ахматовой: «Анна Андреевна снова читала мне стихи Арсения Тарковского. Она сама поражена, как этот, по ее словам, «в лепешку раздавленный еще недавно Мандельштамом поэт» выбрался к 50 годам на свободу»[13]. Руководствуясь ее логикой, можно констатировать: к моменту создания «Поэта» автор уже умел избегать слишком явного влияния Мандельштама.

Итак, берясь за стихотворение о Мандельштаме, Тарковский проявил эстетическое мужество. Ему надо было преодолеть складывающийся стереотип читательского восприятия, создав стихи, несущие на себе печать мандельштамовской поэтики и вместе с тем неподражательные.

В произведении просматриваются три взаимосвязанных смысловых плана:

— общее представление о месте поэта в мире;

— воплощение этой темы на примере конкретной судьбы неназванного, но легко угадываемого Осипа Эмильевича Мандельштама;

— связь поэзии Тарковского с поэзией Мандельштама.

Если «мемуарность» не позволяет разобраться со всеми явными и скрытыми смыслами «Поэта», то зададимся вопросом: есть ли помимо биографических мотивов и явной отсылки к мандельштамовским стихам о Чаплине в стихотворении и другие, более завуалированные связи с поэзией главного героя и с русской поэтической традицией вообще? И почему Тарковский написал стихи столь редкой строфой, Х4 ААбАб, ни разу не использованной самим Мандельштамом?

Некоторые формальные и смысловые особенности пятистиший Тарковского уже были отмечены: «…»добавочная» пятая строка, «оперенная рифмой парной», усиливает парадоксальность странного бытия поэта: высокий зачин первой строки почти в каждой строфе сталкивается с резко диссонирующей второй. Характерно, что подобные строфические модели почти не встречались в русской лирике — притом, что другие варианты хореических пятистиший распространены достаточно широко»[14]. И далее автор пишет: «Непосредственный ритмический претекст стихотворения Тарковского «Поэт» (если он существовал) выявить не удалось. В русской поэзии XIX века описанной строфической модели соответствуют «Песня» Н. Языкова («Из страны, страны далекой…»), отчасти — «Венок на гроб Пушкина» А. Полежаева и пушкинское «От меня вечор Леила…» (первая строфа).

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2011

Цитировать

Скворцов, А.Э. «Поэт» Арсения Тарковского: от реального – к идеальному / А.Э. Скворцов // Вопросы литературы. - 2011 - №5. - C. 263-284
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке