№3, 2013/История литературы

Петр Столыпин в контексте русской культуры. Феномен длящейся истории

У Михаила Бахтина было точное наблюдение — о «большом» и «малом» времени. Большое время достается великим произведениям, мыслителям, деятелям и писателям, которые преодолевают собственное, связывая своим творчеством эпохи. Люди малого времени редко понимают людей большого времени. Поэтому не случайно подлинная оценка гениев литературы, философии, политики происходит очень часто после их смерти.

Масштаб Петра Аркадьевича Столыпина, на мой взгляд, несмотря на все посмертные и сегодняшние славословия, не оценен в полной мере. Разумеется, он стоит в ряду величайших государственных деятелей России — Петра Великого, Екатерины Великой и Александра Освободителя. Но в отличие от этих государей он, понимая не меньше их, будучи подлинным интеллектуалом, не обладал необходимой полнотой власти для проведения в жизнь своего понимания. Перед ним стояли две трагические проблемы, рожденные русской историей и не разрешенные до него (пожалуй, после тоже не решенные). А проблемы ключевые — для развития и становления любой культуры, любого этнического образования, особенно — соединившегося в большое государственное сообщество:

произвол власти и стихия бунта, уничтожающие любые попытки правового устроения страны;

общинность и отсутствие частной собственности как основы права и личности.

Строго говоря, он противопоставил идею свободы (которая ограничена свободой другого человека) идее воли, не знающей, не видящей Другого. Существенно, что едва ли не единственный из всех государственных деятелей его времени он смог их осмыслить и предложить некое решение.

Столыпин происходил из очень родовитой семьи, среди его родни был Михаил Лермонтов. Укоренившееся в их роду понятие чести и абсолютное мужество, которое проявил великий поэт в боях на Кавказе, вполне были свойственны и Петру Столыпину. К этому необходимо добавить, что он прошел полный курс классической гимназии, которая была задумана в эпоху реформ либералом-консерватором М. Катковым для создания русских европейцев, ибо, как полагал ее основатель, только мощная античная база позволит понимать современность.

Столыпин свободно говорил на трех европейских языках; он закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, получив диплом с отличием. Известно, что от его ответов был в восторге Д. Менделеев. Во власть пришел в очередной раз свободный и высокообразованный интеллектуал. До него были и М. Сперанский, и соратники Александра II, создававшие Великие реформы, был граф М. Т. Лорис-Меликов, граф С. Ю. Витте. Но Столыпин пришел в эпоху создания в России конституционной монархии, словно рожденный для думских баталий, где он уверенно и спокойно мог переспорить самых больших спорщиков из так называемой русской парламентской интеллигенции. К тому же только ему было отпущено значительное время для самостоятельного проведения реформ.

Начну с первой проблемы — проблемы русского бунта, или, как назвал ее Достоевский, проблемы бесовщины. У меня есть копия крестильной записи Петра Столыпина в Дрезденском православном храме: в Дрездене он родился в 1862 году и там же был крещен, — а надо понимать, что все явления в жизни людей, находящихся в большом времени истории, символичны. В Дрездене, как мы помним, было первое «бесовское» выступление Бакунина — восстание 1849 года, когда он предложил закрыть «Мадонной» Рафаэля баррикады. И в Дрездене будут написаны «Бесы». То есть первая борьба с бесами была там — в Дрездене. Столыпин, трагический герой русской истории, был рожден в месте ключевого столкновения разных сил русской истории (да и европейской тоже) и гениального осмысления этого нового в мировой культуре явления — «бесовщины» — Достоевским.

Именно в том городе, где впервые была опробована террористическая бесовская тактика, великий русский писатель слышит о русском последователе Бакунина, который довел до логического завершения его идеи. По воспоминаниям жены писателя, в 1869 году в Дрезден приехал ее брат, учившийся в Петровской земледельческой академии в Москве, и рассказал об убийстве в Петровском парке студента. «Тут-то и возникла у Федора Михайловича мысль, — пишет она, — в одной из своих повестей изобразить тогдашнее политическое движение и одним из главных героев взять студента Иванова (под фамилией Шатова), впоследствии убитого Нечаевым»1.

Достоевский, однако, не только слушал рассказ своего шурина, но подробно читал русские газеты, и в газете «Московские ведомости» за 1870 год он мог прочитать статью Михаила Каткова, редактора журнала «Русский вестник», с которым сотрудничал. А Катков писал, по сути дела, об идеологе преступления — о Михаиле Бакунине:

Скипетр русской революционной партии перешел в руки к другой знаменитости, к тому Бакунину, который в 1849 году бунтовал на дрезденских улицах, попал за то в австрийские казематы, был потом выдан нашему правительству, сидел в крепости, писал оттуда умилительные и полные раскаяния письма, был помилован и выслан на житье в Сибирь, где ему была дарована полная свобода, служил там по откупам, женился там на молоденькой польке из ссыльного семейства, сошелся со многими из соплеменников своей жены и, когда разыгралось польское дело, бежал из Сибири; в 1863 году вместе с несколькими сорванцами польской эмиграции предпринимал морскую экспедицию против России, но предпочел высадиться на шведском берегу. Вот он, этот вождь русской революционной партии, организатор заговора, покрывшего теперь своей сетью всю Россию <…> Фигура интересная. Тень ее ложится на всю колоссальную Россию!2

Вождь наступавшей на Россию демонической, или (как писал Достоевский) бесовской, смуты опробовал себя первый раз именно в Дрездене. То есть на той земле, где родился Столыпин.

Мы должны отчетливо сознавать историческую преемственность бесовщины и русского бунта. Мыслитель, которого, как и Столыпина, сравнивали с Бисмарком (сравнивал В. Розанов3), писал:

До половины XVII века вся Европейская Россия была театром таких событий, при которых можно дивиться разве тому, что уцелели в ней хоть те малочисленные жители, которых имела она при Петре. Татарские набеги, нашествие поляков, многочисленные шайки разбойников, походившие своей громадностью на целые армии, — все это постоянно дотла разоряло русские области. Они опустошались также страшною неурядицею управления <…> Если теперь производятся вещи, тысячной доли которых не мог описать Щедрин, то рассказы наших отцов и дедов свидетельствуют, что в их времена господствовал произвол, невероятный даже для нас (курсив мой. — В. К.)4.

Это была проблема русской истории. Разница лишь в том, что на рубеже XIX и XX веков этот хаос бунта возглавили люди, учившиеся (хотя и недоучившиеся!) в университете («Пугачевы из университета», как с опасением писал о грядущем России Жозеф де Местр5). Приблизительное образование рождало у этих людей удивительный цинизм, рождало полное отсутствие благородства.

В июле 1862 года, когда в Петербурге бушевали пожары, инспирированные радикалами, русский литератор и либерал Александр Никитенко посетил Дрезденскую галерею и провел несколько часов перед Мадонной Рафаэля. Потом он гулял по Дрездену с Николаем Страховым, сотрудником журнала, издававшегося Достоевским в это время. Зашли они к немецкому журналисту и драматургу Вольфсону, который вспомнил Бакунина. Его рассказ записал Никитенко:

Спасаясь от преследователей, Бакунин явился к Вольфсону и просил у него убежища на ночь. Вольфсон скрыл его у себя. В следующее утро на прощанье Бакунин сказал ему: «Ты оказал мне услугу, потому предупреждаю тебя: если наша возьмет верх — не попадайся мне: повешу или расстреляю». Во время резни в Дрездене в том же году Бакунин, по словам того же Вольфсона, направлял пушки на картинную галерею6.

Не исключено, что Страхов рассказал эту историю Достоевскому. Тема Дрездена, Мадонны и Бакунина, как видим, могла возникнуть в сознании Достоевского еще до дела Нечаева.

Заметим, что в этой бакунинской угрозе своему спасителю уже видны зачатки большевистской «этики»: так Ленин изгнал своего учителя Плеханова из России, не говоря о расстрелах вчерашних друзей — меньшевиков и эсеров. Об этой близости писал замечательный русский мыслитель, живший в Дрездене. Я говорю о Федоре Степуне, философе и писателе, тоже изгнанном большевистскими бесами из России в 1922 году и нашедшем приют в Германии, ставшем профессором Дрезденской Высшей технической школы, откуда он был уволен нацистами в 1937-м. Он писал: «Надо ли доказывать, что следов бакунинской страсти к разрушению и фашистских теорий Ткачева и Нечаева можно искать только в программе и тактике большевизма»7. По указанию Ленина имя Бакунина было выгравировано на стеле в Александровском саду, посвященной великим революционерам.

В современной публицистике часто пишут, что при Александре III Миротворце революционные волнения утихли. Но так можно писать, только живя в «малом времени». История не оперирует десятилетиями как периодами. Для нее двадцать лет — это не срок, история живет эпохами, столетиями. И по ее меркам убийство царя-освободителя было к моменту явления Столыпина совсем недавно. Это, по сути дела, был контекст его деятельности. Об этом недавнем периоде лучше всего сказать словами Б. Чичерина, на идеи которого Столыпин опирался. Чичерин писал о русских радикалах того времени:

…Эта сплоченная шайка поставила себе задачею терроризировать русское правительство и преследовала свою цель с удивительною последовательностью и умением. Начался целый ряд убийств; среди бела дня на улицах столицы шеф жандармов пал жертвою злодеев. Сам царь преследовался как дикий зверь. В него неоднократно стреляли; делались подкопы под железные дороги на его пути, произошел взрыв в Зимнем Дворце <…> Казалось, вся энергия, к которой способен русский человек, сосредоточилась в этом скопище для дела чистого безумия. Подобно тому, как сумасшедший проявляет иногда изумительную хитрость в достижении своих бессмысленных целей, русские нигилисты как будто направили весь свой ум и всю свою волю на то, чтобы сбить Россию с правильного пути и водворить в ней полный хаос <…> Государь, даровавший свободу многим миллионам своих подданных, впервые внесший в Россию неведомые ей дотоле начала права и закона, совершивший в короткое время величайшие преобразования, о каких повествует всемирная история, пал, злодейски растерзанный убийцами, вышедшими из недр облагодетельствованного им народа8.

Столыпин не со стороны пришел во власть. Его привел князь Алексей Дмитриевич Оболенский — создатель первой русской конституции. Я беседовал летом 2011 года с внучкой князя Оболенского Александрой Николаевной фон Герсдорфф. Она рассказывала: «Бабушка вспоминала, как сидел дед и граф Витте: «На улице стреляли. 1905 год. Я им все время меняла свечи — они всю ночь писали конституцию»».

Речь идет о Манифесте 1905 года. И именно Оболенский рекомендовал Столыпина как человека, который сумеет противостоять «бесовщине». Столыпин принял эту ношу. Сначала как губернатор, потом как министр внутренних дел, потом как премьер-министр. Он прекрасно понимал тот контекст, в котором развернулся бессмысленный и беспощадный бунт 1905 года (традиционно почему-то именуемый революцией). 3 ноября 1905 года Столыпин писал жене:

Дела идут плохо. Сплошной мятеж: в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими… Войск мало и прибывают медленно. Пугачевщина! <…> Чувствую, что на мне все держится и что если меня тронут, возобновится удвоенный погром <…> Убытки — десятки миллионов <…> Шайки вполне организованны9.

Так называемые жестокости Столыпина при подавлении этого бунта нисколько не превышали не только жестокостей восставших (тем более — если говорить о дальнейшем — большевиков), но и действий его предшественников в подавлении пугачевского бунта — Суворова, Державина, Михельсона и т. д. И они вешали восставших мужиков, грабивших и убивавших дворян (напомню хотя бы записку Пушкина в материалах о пугачевском бунте, как Державин повесил двух крестьян: «Он велел двух повесить, а народу велел принести плетей и всю деревню пересек. Сборище разбежалось <…> Дмитриев уверял, что Державин повесил их из поэтического любопытства»10). Никто не посмел тогда сказать о «державинских» или «суворовских» галстуках. Сам Столыпин не раз говорил о соотношении казненных и реально заслуживавших казни как о слишком гуманном соотношении. Тем не менее русская думская образованщина, поддавшаяся на провокацию радикалов, пустила термин «столыпинский галстук». Ф. Родичев, член партии кадетов, депутат II Государственной думы, на заседании Госдумы 17 ноября 1907 года бросил в публику эту формулу. Столыпин был не только решительный государственный деятель, но и человек лично мужественный: он вызвал клеветника на дуэль. Тот вынужден был отказаться от своих слов. А Столыпин спокойно произнес «в ответ на требование Думы прекратить военно-полевые суды <…> «Умейте отличать кровь на руках врача от крови на руках палача»»11. Не говоря уж о левых партиях, в сущности сторонников русской бесовщины, даже кадеты выступили против столыпинской жесткости, полагая, что он мешает созданию правового государства.

Не буду еще раз писать о екатерининских генералах, ломавших хребет пугачевскому бунту, напомню о виджилянтах, поборовших дикий бандитизм в Северо-Американских Соединенных штатах, напоминавший русский террор. Виджилянты отказались от длительного судопроизводства. Казня захваченных на месте преступления бандитов по приговору виднейших граждан данного городка или местечка, они в течение нескольких лет подавили разгул бандитизма на американском Западе.

Скажем, такой умный человек, как В. Маклаков, протестуя против отказа Столыпина от долгого судопроизводства при расправе с террористами, утверждал, что так революцию не победишь. Но, говоря о терроре 1906-го уже годы спустя, Маклаков, в сущности противореча своему несогласию со Столыпиным, писал:

В августе — взрыв столыпинской дачи. В октябре грандиозная по смелости и удаче экспроприация в Фонарном переулке, доставившая в революционные кассы несколько сот тысяч рублей и т. д. Индивидуальные же террористические акты были просто бесчисленны: были убиты Мин, Лауниц, Максимовский, Игнатьев, Павлов и др.; по официальным сведениям, опубликованным в «Красном Архиве»12, — в 1906 г. было убито 1.588, в 1907 г. — 2.453 человека. Можно было думать, что начинался революционный штурм; что, как бывает в решительный момент войны, в него бросался последний резерв. Но уже через несколько месяцев от него осталось только «последняя туча рассеянной бури». Сами левые партии не могли отрицать: на данный момент «Революция кончилась». Нужна была Великая Война, чтобы снова ее подготовить13.

Сам-то Столыпин прекрасно понимал свою задачу, более того, его деятельность была как бы уроком и заветом интеллектуалам, которые могли попасть во власть. В конце апреля 1906 года он объяснял западным корреспондентам причину появления военно-полевых судов:

Правительство — не цель, а средство. В чем состоит цель? Цель — порядок. Правительству, отказывающемуся защищать порядок, остается только уйти. Нормальный суд не имел в виду революционных периодов. Он установлен для карания обычных правонарушений, преступлений общего права. Для исключительных положений необходимы исключительные средства. При нынешнем строе вещей учреждение полевых судов не только объяснимо — оно необходимо. В любом государстве всякое правительство, которое не поставило себе целью общественный распад, поступило бы так же, как поступили мы <…> Полевые суды считаются только с лицами, захваченными на месте преступления. Они судят лишь преступников, пойманных с оружием в руках14.

Поразительно, что деятели Временного правительства, поступавшие предельно беспомощно, вопреки заветам Столыпина, не посмели арестовать и казнить большевиков, испугались движения на Петроград Корнилова, передав, в сущности, власть в руки большевиков, которые в средствах не стеснялись. И их террор превзошел все мыслимые человечеством формы насилия. А дело в том, что Временное правительство боялось народа, боялось «человека с ружьем». Столыпин не боялся, пытаясь защитить «личность против поглощения ее волей народа»15.

Легендарная формула Столыпина «Не запугаете!» говорила о безусловной мужественности, готовности отдать за идею жизнь (не в меньшей степени, чем у революционеров, которые хвалились своей жертвенностью) — именно жизнь он и отдал за свою идею и деятельность. «Крупность Столыпина раздражала оппозицию», — писала Тыркова-Вильямс16. Но не только оппозицию, но и власть, и прямых врагов, и людей, живших вне реальности, вроде Льва Толстого, прятавшегося за благодушной идеей ненасилия. От взрыва на Аптекарском острове до пули убийцы в Киеве — премьер шел по краю гибели, каждую секунду, как и требовал Фауст, рискуя жизнью, ведя борьбу за свободу с нахлынувшим на Россию наводнением бунта, угаданным Пушкиным в «Медном всаднике», когда стихия чуть не погубила город Петра, дело Петра:

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна.

Как Фауст, Столыпин пытался обуздать стихию, отвоевывая у волн земельное пространство, на котором может свободно существовать человек. К нему вполне применимы слова, произнесенные перед смертью героем Гете:

Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben,

Der tbglich sie erobern muss.

В точном переводе: «Лишь тот заслужил свободу как жизнь, кто должен ежедневно бороться за нее». И Столыпин боролся за свободу лица, жертвуя за эту свободу жизнью. Одновременно с подавлением новой пугачевщины, он начал бороться со второй страшной болезнью России — отсутствием в национальной ментальности представления о частной собственности. И именно она, вернее, ее отсутствие, и была причиной первой проблемы — массового разбоя. Даже дворянство чувствовало некую неуверенность в своем праве владения собственностью (землей и поместьями), поскольку было оно создано волевым актом Екатерины Великой, уравнявшей поместья в правах с вотчинами и сделавшей это владение независимым от обязательной государственной службы. Собственность купцов и промышленников была целиком в руках государства. Иван Грозный обирал купцов, когда ему было угодно, не говоря уж о церковных имениях. Отношение к купеческой собственности слишком ясно из «Ревизора» Гоголя. Именно отсутствие представления о праве на собственность порождало и бунты крестьян, не веривших в правоту дворянской собственности.

Но возникла эта ситуация в результате длинной русской истории. Говоря об этом, я ставлю Столыпина не только в контекст современной ему действительности. Столыпин — фигура более крупная. Это фигура из тех, которые рождаются раз в столетие. Чтобы его понять, нужен более длительный исторический период, нужно понять большое время. Я хочу напомнить, что и аграрная реформа, ломавшая общину, передача государственных земель в Сибири в частные руки без выкупа, распространение земства на дальние губернии, реформа промышленности (вопросы о правилах найма рабочих, страховании несчастных случаев и болезней), развитие университетов (например, им основан университет в Саратове) — все это детали огромного замысла, должного ввести Россию в правовое пространство, сделать ее первой среди европейских стран. Струве писал: «Аграрная политика Столыпина кажется консервативной, но в существе своем она есть попытка перестроить Россию в самых ее глубинах»17.

Когда Струве в своей статье «Великая Россия» поддержал Столыпина, то Мережковский, бывший до Октября 1917-го яростным радикалом, хотя и христианским, не пожелал увидеть социально-культурного смысла идей Столыпина. Ему был ближе Лев Толстой, «непримиримейший враг не только русской, но всякой вообще государственности»## Мережковский Д. С. Красная шапочка // Мережковский Д. С. В тихом омуте.

  1. Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Художественная литература, 1971. С. 191.[]
  2. Катков М. Н. Кто наши революционеры? // Катков М. Идеология охранительства. М.: Институт русской цивилизации, 2009. С. 364. []
  3. «Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства — было преступлением, граничащим со злодеянием <…> С самого Петра (I-го) мы не наблюдаем еще натуры, у которой каждый час бы дышал, каждая минута жила и каждый шаг обвеян «заботой об отечестве» <…> Это — Дизраэли, которого так и не допустили бы пойти дальше «романиста», или Бисмарк, которого за дуэли со студентами обрекли бы на всю жизнь «драться на рапирах» и «запретили куда-нибудь принимать на службу». Черт знает что: рок, судьба, и не столько его, сколько России» (Розанов В. В. Уединенное. М.: Правда, 1990. С. 207-208).[]
  4. Чернышевский Н. Г. Суеверие и правила логики // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в 15 тт. Т. 5. М.: Гослитиздат, 1950. С. 690.[]
  5. Стоит, очевидно, полнее привести высказывание де Местра, кочующее из работы в работу, — к сожалению, не всегда опирающиеся на существующий текст: «По мере освобождения люди (речь о крестьянах. — В. К.) окажутся между более чем подозрительными учителями и духовенством, лишенным силы и уважения. Вследствие внезапности подобного превращения они, несомненно, перейдут от суеверия к атеизму и от нерассуждающего повиновения к необузданной самодеятельности <…> И ежели при таком расположении умов явится какой-нибудь университетский Пугачев <…> тогда государство в соответствии со всеми законами, вероятно, буквально переломится, подобно слишком длинному бревну, которое опирается лишь на свои концы» (Местр Жозеф де. Петербургские письма 1803-1817. СПб.: ИНАПРЕСС, 1995. С. 192-193).[]
  6. Никитенко А. В. Дневник: В 3 тт. Т. 2. Л.: Гослитиздат, 1955. С. 286.[]
  7. Степун Ф. А. Сочинения / Вступ. ст., сост., коммент. и библиогр. В. К. Кантора. М.: РОССПЭН, 2000. С. 635.[]
  8. Чичерин Б. Н. Россия накануне двадцатого столетия // Чичерин Б. Н. Философия права. СПб.: Наука, 1998. С. 553.[]
  9. Цит. по: Сидоровнин Г. П. П. А. Столыпин: Жизнь за отечество. Жизнеописание (1862-1911). М.: Поколение, 2007. С. 135. []
  10. Пушкин А. С. Дмитриев. Предания // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 тт. Т. 7. М.: Художественная литература, 1962. С. 183.[]
  11. Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. L.: Overseas Publications Interchange Ltd., 1990. С. 346. []
  12. То есть уже при советской власти.[]
  13. Маклаков В. А. Вторая государственная дума. L.: Overseas Publications Interchange Ltd., 1991. С. 18.[]
  14. Беседа с П. А. Столыпиным 29 сентября 1906 г. // Столыпин П. А. Избранное: Речи. Записки. Письма. М.: РОССПЭН, 2010. С. 95.[]
  15. Вандалковская М. Г. Историческая мысль русской эмиграции 20-30-х гг. ХХ в. М.: Институт русской истории РАН, 2009. С. 61.[]
  16. Тыркова-Вильямс А. Указ. соч. С. 346.[]
  17. Струве П. Б. Что такое государственный человек? // Струве П. Б. Россия. Родина. Чужбина. СПб.: РХГИ, 2000. С. 171.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2013

Цитировать

Кантор, В.К. Петр Столыпин в контексте русской культуры. Феномен длящейся истории / В.К. Кантор // Вопросы литературы. - 2013 - №3. - C. 9-41
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке