№5, 2005/Мнения и полемика

«Петитная ерунда» (Из наблюдений над русской эмигрантской литературой: гипотезы и аргументы)

В предисловии к книге «Неправдоподобные истории» И. Эренбург объяснялся с читателем: «Это не листы истории великих лет – нет, просто и скромно, петитная ерунда, сноски неподобные, сто придаточных предложений без главного, межскобочное многословие»1.»Петитная ерунда», впрочем, обладает своей несомненной ценностной презумпцией и как самостоятельный литературоведческий микрожанр, и в особенности как «строительный материал» для более развернутых исследовательских проектов. Вот несколько заметок, связанных с изучением русской эмигрантской литературы, вроде бы учитывающих как одну, так и другую перспективу.

 

1

Мысль о древности («старшинстве», по М. Цветаевой2 ) еврейской крови привычно повторяется во многих текстах русской литературы.

Фраза О. Мандельштама из «Четвертой прозы» – «Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей3, бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья»4 – рифмуется с тем, что говорит Ироду его жена Иродиада в повести Г. Флобера «Иродиада» («Herodias»). По флоберовской версии, Иродиада вступила в брак с Иродом, надеясь получить во владение великое царство, но, похоже, тот обманул ее («C’etait pour y atteindre que, delaissant son premier epoux, elle s’etait jointe a celui-la, qui l’avait dupee, pensait-elle»). ВответнараздраженнуюрепликуИродиады – «J’ai pris un bon soutien, en entrant dans ta famille!»(Ну и опору я нашла, вступив в твою семью!) Ирод парирует: «Elle vaut la tienne!» (Она ничем не хуже твоей!), после чего «Herodias sentit bouillonner dans ses veines le sang des pretres et des rois ses aieux» (Кровь прадедов, первосвященников и царей так и закипела в жилах Иродиады)5.

Тема отрубленной головы, связанная, правда, не с «иродиадовым» сюжетом, а с апокрифической ветхозаветной историей Юдифи и Олоферна, которая, по крайней мере на общемотивном уровне, его имплицирует, воплощена в стихотворении Мандельштама «Футбол» (1913).

Замечу, что рецепция Мандельштама поэтами-эмигрантами – тема серьезной исследовательской перспективы. Коснусь бегло того, как один из фрагментов его творческого диалога с Цветаевой спровоцировал в поэзии русского зарубежья несколько «подражательных» стихотворных текстов.

Не исключено, что стихотворение В. Андреева «Венеция! Наемный браво!» из его сборника «Недуг бытия» (Париж, 1928), завершающееся Посвящением Цветаевой, иррадиирует в два соседствующих с ним текста: в последующее – «Неугомонный плащ и пистолетов пара»6, где собственно имя Цветаевой не названо, но срабатывает венециано-казановская семантическая инерция, и, возможно, в предыдущее, тоже «итальянское», стихотворение «Firenze divina! O pallida seta!», которому потенциально предпослана введенная Мандельштамом («В разноголосице девического хора», 1916) параллель поэтессы с Флоренцией7.

Этот мандельштамовско-цветаевский «переводной» код, судя по всему, был внятен поэтам-эмигрантам, – кажется, именно он обыгран в стихотворении В. Галахова «Indian Summer»:

Ты, с бронзою волос и взглядом сине-серым,

Ты, с черным сеттером, с ракеткой и с Бодлером, –

И ты не избежишь стоустыя молвы,

 

Московской прелести живое волощенье,

Воскресшая модель магических творений,

Флоренция в мехах на улицах Москвы8.

Последний стих является едва ли не прямой цитатной контаминацией следующих строк из стихотворения Мандельштама: «Успенье нежное – Флоренция в Москве» и «Напоминают мне явление Авроры, / Но с русским именем и в шубке меховой». Ср. с этим еще стихотворение Леонида Губанова «Петербург», в котором на место лирического героя вроде бы «подставляется» – по известному прецеденту – фигура Мандельштама, которого водит по Москве Цветаева:

Я околдован, я укатан

Санями золотой Цветаевой.

Марина, – ты меня морила,

Но я остался жив и цел.

А где твой белый офицер

С морошкой молодой молитвы?

Марина! Слышишь, звезды спят

И не поцеловать досадно,

И марту храп до самых пят,

И ты, как храм, до слез, до самых.

Марина! Ты опять не роздана.

Ах, у эпох, как растерях.

Поэзия! Всегда – Морозова,

До плахи и монастыря!9

 

2

В новелле В. Яновского «Прохожий» герой, от лица которого ведется повествование, рассказывает: «Однажды в поезде я познакомился с очень талантливым мальчиком, вором-взломщиком, ехавшим на гастроли в Копенгаген; потом, в Париже, я разыскал его брата – русского поэта, – желая справиться о судьбе случайного попутчика. «Ну что ж, – объяснил поэт, – выбор у него небольшой: либо тюрьма, либо больница»»10.

Рассказанная история носит автобиографический характер: этим «русским поэтом», без сомнения, был Довид Кнут, а «талантливым мальчиком» по воровским делам – его брат Симха. В написанных позднее мемуарах «Поля Елисейские» В. Яновский, вспоминая Кнута, почти слово в слово пересказывает этот эпизод, соскабливая с героев беллетристическую амальгаму: «Когда из вежливости я иногда осведомлялся у Кнута, как поживает его брат, то получал неизменный ответ:

– Что ж, выбор у него небольшой: либо тюрьма, либо больница.

Симха, действительно, стал профессиональным вором по классу карманников; он работал не один, а с целым коллективом, и был членом влиятельнейшего союза. Раз при случайной встрече Симха мне сообщил с гордостью, что его отправляют на гастроли в Лондон. Не знаю, что с ним сделала война»11.

* * *

Посетивший послевоенный Париж советский политический обозреватель и журналист Ю. А. Жуков так рассказывал по возвращении в Советский Союз о литературном вечере эмигрантов, на котором он побывал12:

«Потом читает свои стихи молодой поэт Давид [sic!] Кнут. Тот же заупокойный тон, та же тематика – безверие, которые страшат поэта, горькая дума о стихах, которые, как ему кажется, никому не нужны, неизбывная тоска, отсутствие уверенности в себе. И вдруг неожиданная скрипучая реплика Бунина:

– Послушайте! У вас кто-то там опускает лицо, разве можно опускать лицо?

Его коробит, что люди забывают русский язык»13.

В описываемый Жуковым период Советский Союз проводил кампанию по переманиванию Бунина на родину. С ответственной миссией проведения с Нобелевским лауреатом агитационных бесед на эту тему в Париж был послан К. Симонов. Беседы эти, как известно, кончились ничем, равно как и вся кампания. Очерк Жукова нужно рассматривать в качестве некой ее составной части, подчиненной господствующей в среде советской творческой интеллигенции идеологической воле. В частности, данный фрагмент идеально соответствовал разработанному в административно-писательских ведомствах соотношению литературных сил в эмиграции: настоящий патриот Бунин всеми силами своего таланта должен был ощущать неразрывную связь с родной землей, ее языком и культурой и даже в изгнании противостоять тем, кто ее якобы давно утратил или никогда не испытывал вовсе. По-видимому, именно с этой целью советский посланец нарисовал сцену, которой скорее всего не было или она носила иное содержание, – по крайней мере у Кнута нет стихов, где бы кто-либо «опускал лицо». Остается предположить, что мы имеем здесь дело с чистой фантазией или путаницей очеркиста – невольной, но всего вероятней – сознательной. Положим, с приписыванием Кнуту, который действительно выступал со своими стихами на этом вечере14, строчек Маяковского (из «Письма писателю Алексею Максимовичу Горькому», 1926):

И мы реалисты,

но не на подножном

корму,

не с мордой, упершейся вниз, —

мы в новом,

грядущем быту,

помноженном

на электричество

и коммунизм.

На эти строчки как на образец славословия преступной большевистской власти ссылался Бунин в своих воспоминаниях о Маяковском, опубликованных несколько позднее описываемых событий## Бунин И. А. Маяковский // Бунин И.

  1. Оренбург Илья. Неправдоподобные истории. Берлин: Изд. Эфро, б/г. С. 3.[]
  2. См. в ее письме Б. Пастернаку от 10 июля 1926 года: «Вспомни о том, что кровь старше нас, особенно у тебя, семита»(Цветаева М. Собр. соч. в 7 тт. Т. 6. М.: Эллис Лак, 1994 – 1995. С. 265.[]
  3. Ср. ту же тройную градацию в «Долине Иосафата» (1908) И. Бунина: «В ней спят цари, пророки и левиты».[]
  4. Мандельштам О. Э. Сочинения в 2 тт. М.: Художественная литература, 1990. С. 96.[]
  5. Flaubert.Oeuvres completes. Т. 2. Paris: Aux editions du Seuil, 1964. P. 190.[]
  6. Отмечено в моей статье «Несколько заметок о влиянии М. Цветаевой на эмигрантскую поэзию» (Марина Цветаева: Эпоха, культура, судьба: Десятая цветаевская международная конференция (9 – 11 октября 2002). М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2003. С. 155).[]
  7. См.: Левинтон Г. А.«На каменных отрогах Пиэрии…» Мандельштама: Материалы к анализу // Russian Literature. 1977. Vol. V. N 2. С. 223, где приведено наблюдение В. Т. Борисова о том, что «Флоренция» является «русским переводом» /фамилии Цветаевой.[]
  8. Галахов Виктор. Враждебный мир. Гельсингфорс, 1933. С. 38.[]
  9. Губанов Леонид. Петербург // Грани. 1968. N 69. С. 107 – 108.[]
  10. Яновский В. Прохожий // Новоселье. 1944. N 11. С. 29.[]
  11. Яновский В. С. Поля Елисейские. СПб.: Пушкинский фонд, 1993. С. 233–234.[]
  12. Имеется в виду литературный вечер, организованный Объединением русско-еврейской интеллигенции, состоявшийся 30 апреля 1946 года и проходивший в зале Российского музыкального общества за границей.[]
  13. Жуков Юрий. На Западе после войны (Записки корреспондента) // Октябрь. 1947. N 10. С. 127.[]
  14. См.: Русские новости. 1946. 26 апреля.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2005

Цитировать

Хазан, В.И. «Петитная ерунда» (Из наблюдений над русской эмигрантской литературой: гипотезы и аргументы) / В.И. Хазан // Вопросы литературы. - 2005 - №5. - C. 329-338
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке