№2, 1984/Хроника

Начало

И если кто теряет нить моих мыслей, так это нерадивый читатель, но вовсе не я… Мой стиль и мой ум одинаково склонны к бродяжничеству. Лучше немного безумия, чем тьма глупости.

Мишель Монтень

В последних числах декабря 1913 года в известном литературно-артистическом подвале Бориса Пронина «Бродячая собака» студент-филолог Петербургского университета Виктор Шкловский прочел доклад «Место футуризма в истории языка».

Докладчик был замечательным оратором, он мог держать любую аудиторию и голосом покрывал шум большой толпы.

Это очень пригодилось ему дальше, когда на диспутах он выступал уже от группы филологов, которых потом стали называть формалистами и со времени которых обсуждение проблем поэтики, дотоле интересовавшей узкий круг, выплеснулось за академические стены, заполнило большие залы и страницы газет.

Из доклада автор сделал и выпустил в феврале следующего года брошюру1, которая и считается началом нового и, пожалуй, шумного направления в истории отечественной филологии.

Начало это было нешумное, скромное. В 1939 году Шкловский писал: «Двадцать пять лет назад, в 1914 году, я издал в Ленинграде маленькую 16-страничную брошюру… Это была брошюра студента-филолога – футуриста. В ней были задирчивый тон, академические цитаты» 2. Цитат в ней действительно много, и поэтому хорошо прослеживаются истоки мыслей автора – гораздо отчетливее, чем в последующих его вещах. Истоки эти – А. Веселовский и А. Потебня. От Потебни идет очень увлекающая автора идея об изначальной образности слова и постепенной ее утрате (забвении внутренней формы) с удалением языка от своих праформ; к нему же восходит и мысль о фольклорном эпитете, подновляющем «умершую образность». К Веселовскому автор прямо отсылает, говоря об истории эпитета (большинство примеров эпитетов тоже из Веселовского). От Веселовского и утверждения о «полупонятности», архаичности языка поэзии.

В брошюре было несколько смело брошенных мыслей, оказавшихся важными для теории искусства. Отчетливо была выражена идея автоматизации. Но, быть может, еще важнее было резко обозначенное положение о том, что стираются, автоматизируются не только слова, но и ситуации, то же происходит и с целыми произведениями. Это – первый подход к мысли о «связи приемов сюжетосложения с общими приемами стиля», к тому, чтосходный эффект прослеживается на разных уровнях произведения, – первый подход к идее изоморфизма.

Академические цитаты теснились «задирчивым тоном». Взяв у Потебни идею о потере словом образности как следствие «прозаизации» языка, Шкловский довел ее до логического конца – утверждения о существовании двух самостоятельных языков – поэтического и прозаического (по поздней терминологии – практического).

Как было показано уже в 20-е годы (в частности, в работах В. Виноградова), особого поэтического языка в его «чистом» виде, как устойчивой системы с константными свойствами и отношениями, не существует – понятие поэтичности речи исторически подвижно. Но жесткость противопоставления обнажила проблему; необходимость полемики заставила оппонентов вдуматься в сложность явления, вместо отыскания различий найти общность, показать, что поэтическим может сделаться любой факт языка, будучи включенным в произведение, в определенную художественную конструкцию.

Позиция безоглядной бескомпромиссности и готовности идти до конца, плодотворная для науки и удобная для критиков, очень некомфортабельна для ее занимающего. «Количество статей, которые я написал, может сравниться только с количеством статей, в которых меня ругали… Булыжники были увесистые. Шли мы сквозь свист и хохот» 3. В отчете о диспуте 6 марта 1927 года между формалистами и социологами в зале Тенишевского училища говорилось: «Конец диспута очень трудно передать в хронике, так как публика настолько живо реагировала на докладчиков, что докладчики с трудом слушали друг друга» 4. Журнал выражается корректно. На самом деле обстановка очень напоминала ту, которая была во время первых выступлений формалистов совместно с футуристами в том же Тенишевском училище в 1914 году или на Бестужевских курсах: «Аудитория решила нас бить. Маяковский прошел сквозь толпу, как раскаленный утюг сквозь снег. Крученых шел, взвизгивая и отбиваясь галошами… Я шел, упираясь прямо в головы руками налево и направо, был сильным – прошел» 5. Позже критика была тоже достаточно активной. Но работа продолжалась. Еще в 1924 году Шкловский написал полные достоинства слова: «Никто нас не может обидеть, потому что мы работаем. Никто нас не может сделать смешными, потому что мы знаем свою цену» 6.

Из истории человечества сильнее всего интересуясь фактами, которые превращались в литературу, Шкловский и собственную жизнь рассматривал как литературный материал, а себя – как героя произведения с продолжениями. Только что случившееся сразу становится объектом Описания. Книга «Революция и фронт» была закончена в августе 1919 года, «Эпилог» – в феврале 1922.

«Zoo, или Письма не о любви» (1924) завершается письмом во ВЦИК, которое только что выполнило свою функцию реального прошения. Критически настроенный рецензент «Сентиментального путешествия» писал о его авторе, что он участвует в исторических событиях лишь для обогащения своей литературной биографии7. Но вот что записал в конце 20-х годов В.

  1. Виктор Шкловский. Воскрешение слова, СПб., 1914, 16 с.[]
  2. В. Шкловский, Двадцать пять лет. – «Литературная газета», 10 февраля 1939 года.[]
  3. В. Шкловский. Перечитывая свою старую книгу… – «Вопросы литературы», 1983. N 11, с. 139.[]
  4. »Диспут о формальном методе». – «Новый Леф», 1927. N 4, с. 46. Часть доклада Шкловского на этом диспуте см.: Виктор Шкловский, Гамбургский счет, Изд. писателей в Ленинграде, 1928, с. 27- 36. []
  5. Виктор Шкловский, Собр. соч. в 3-х томах, т. 3, М.. «Художественная литература», 1974, с. 51.[]
  6. Там же, т. 1, с. 192.[]
  7. »Современные записки», 1923. кн. XVII, с. 411. []

Цитировать

Чудаков, А. Начало / А. Чудаков // Вопросы литературы. - 1984 - №2. - C. 273-278
Копировать