Не пропустите новый номер Подписаться
№4, 2020/Полемика

Начальник отдела гипотез: О словах и словарях Михаила Эпштейна

Три года назад у Михаила Эпштейна вышли две книги, обе—словари. «Проективный словарь гуманитарных наук» [Эпштейн 2017] и «Энциклопедия юности», написанная в соавторстве с прозаиком Сергеем Юрьененом 1 [Эпштейн, Юрьенен 2018].

«Проективный словарь»—издание вполне академическое, по крайней мере по форме.

 

Словарь содержит системное описание понятий и терминов гуманитарных наук, включая философию (в том числе этику и эстетику), культурологию, религиоведение, лингвистику, литературоведение, а также гуманитарные подходы к природе, истории, обществу, технике. Словарь состоит из 440 статей, размещенных в 14 тематических разделах в алфавитном порядке (ПСГН, с. 92).

 

Это из аннотации. Автор работал над книгой тридцать четыре года, так что перед нами своего рода его opus magnum.

«Энциклопедия юности»—мемуаристика, пусть и не совсем обычная. И не только потому, что оформлена в виде энциклопедии: «Абсолют», «Абсурд», «Автобиография»… Это больше  биография двух незаурядных представителей своего поколения. Автобиографические сведения вшиты в плотную ткань литературных, философских, политических и прочих наблюдений, относящихся в основном к концу 1960-х—началу 1970-х, когда будущие соавторы учились на филфаке МГУ. Немало можно узнать и об их доуниверситетской жизни. О семье, детстве, школьных годах; да и о жизни после университета, когда пути их надолго разошлись…

Эта статья первоначально задумывалась как рецензия на эти два словаря.

Но, прочтя залпом «Энциклопедию юности», я застопорился на «Проективном словаре». Стало ясно, что простой рецензией здесь не ограничишься; слишком много возникало вопросов, уводящих за пределы непосредственного отклика. Время для него уходило, трансформировался и замысел. Из рецензионного—в более обстоятельный, с попыткой выявить в «Проективном словаре» своего рода «философию языка», просвечивающую сквозь густой терминологический лес. Отказ от рецензионного формата позволит также начать не с перечисления достоинств «Проективного словаря» (а они, безусловно, есть 3), а с тех вопросов, которые возникали по мере его чтения.

Цель этого очерка вместе с тем и не полемическая. Если он и содержит критику, то, скорее, в кантовском смысле («…не критику книг и систем, а критику способности разума вообще» [Кант 1964: 76]). Здесь важнее понять специфический тип мышления, который лежит в основе «Проективного словаря» и ряда других сочинений Эпштейна. И то, почему, несмотря на декларируемую проективность, этот тип выглядит сегодня несколько анахронично.

С деклараций и начнем.

Во вступительной статье к «Проективному словарю» Эпштейн сразу же отделяет свой труд от прочих словарей:

…Как правило, все они — дескриптивные, то есть описывают уже известные термины <…> проективный словарь, напротив, не регистрирует, а предвосхищает, проектирует будущие тенденции в развитии науки и культуры, очерчивает круг ее концептуальных и терминологических возможностей (ПСГН, с. 7).

Итак, перед нами словарь совершенно нового типа—не дескриптивный (точнее было бы сказать—ретроспективный), а проективный. Беспрецедентна и его цель: «…представить радикальное обновление понятийно-терминологического аппарата гуманитарных наук, ближайшие и отдаленные перспективы их развития» (ПСГН, с. 7).

За счет чего должно произойти это «радикальное обновление» и как проектируются «будущие тенденции в развитии науки и культуры»?

Ответ автора выглядит несколько неожиданным: за счет создания новых терминов и их словарного описания. Не термин возникает как отражение некой новой области знания или новых данных и идей, а сами эти области «предвосхищаются», «проектируются» созданием новой терминологии.

Поскольку мышление осуществляется в языке, то всякая новая мысль требует нового выражения, а радикально новая мысль, парадигмальный сдвиг в науке—новой системы терминов (ПСГН, с. 17).

Это внешне убедительное утверждение (по сути—допущение, лежащее в основе всего возводимого Эпштейном терминологического здания), если вглядеться в него повнимательнее, не столь очевидно.

При всем внешне постмодернистском характере и замысла, и осуществления «Проективного словаря», допущение это скорее не постмодернистское, а позитивистское. Что существует некая прямая зависимость между научным знанием и тем языком, на котором оно выражается, и что новое знание порождает новый язык описания (терминологию). Эпштейн меняет эту пару местами и в начало ставит «проективные термины», которые «предвосхищают концептуальную структуру тех объектов, которые они обозначают, а порой и вызывают их к жизни» (ПСГН, с. 17). Однако суть от этого не меняется. Представление о жесткой взаимообусловленности языка описания и предмета описания остается неприкосновенным.

Стоит ли говорить, что история наук, в том числе и гуманитарных, дает гораздо более сложную картину? Что далеко не всякий парадигмальный сдвиг приводит к появлению новой системы терминов? Сошлюсь на Томаса Куна (который, напомню, и ввел понятие «парадигмального сдвига»): даже после научной революции «значительная часть языкового аппарата» зачастую остается прежней, и наука «описывает объекты в тех же самых терминах, как и в дореволюционный период» [Кун 1977: 174].

С другой стороны, далеко не всякое терминообразование обязательно связано с новациями. Оно может быть вызвано и чисто институциональными задачами. Например, научной конкуренцией, когда термины становятся опознавательными знаками, позволяющими отличать «своих» от «чужих» 4. Или—в периоды оживления научных контактов—вытеснением «эндогенных» терминов «экзогенными», принятыми в международном научном сообществе. Так в 1990-е «идентичность» вытеснила «самоопределение», «институция»—»учреждение», а дискурсом стало называться вообще все движимое и недвижимое.

Все это, впрочем, еще можно связать с процессами обновления науки. Но терминообразование может активизироваться и при противоположном движении—к застою и замкнутости. Как, например, в конце 1940-х—первой половине 1950-х, когда «геликоптеры» превратились в «вертолеты», «число Маха»—в «число Маевского»… Высокая терминированность языка науки может быть и результатом ее схоластизации, омертвления (вспомним сатиру на медицинскую терминологию в «Мнимом больном» Мольера).

Иными словами, всякая новая мысль, возможно, и «требует нового выражения» и даже «новой системы терминов», но требование это далеко не всегда выполняется. Связь между научной мыслью и научным языком реализуется в достаточно сложно устроенной институциональной среде—и опосредуется ею.

Но это только часть проблемы. При всей конвенциональности образования и использования терминов, они существуют в плотной среде . Из языка термины не только «делаются»—они в нем обкатываются, сохраняются, трансформируются, отбраковываются. Фонетический строй языка, средняя длина слова—все это влияет и на рождение, и на последующую судьбу терминов. Не говоря уже о семантических нюансах—коннотациях, контекстуальных связях5.

Мысль вроде бы самоочевидная, но постоянно возника­ющая при чтении «Проективного словаря».

Вообще, учитывая масштабы терминотворчества Эпштейна, было бы логично, чтобы процесс появления новых терминов и их «приживаемости» был им как-то—с опорой на историю науки—отрефлексирован. Но, за исключением отдельных, не всегда корректных, примеров6, подобной рефлексии во вступительной части «Проективного словаря» нет. Эпштейн подробно и увлеченно рассказывает о собственной концепто- и терминотворческой кухне; область истории понятий остается за пределами его внимания. Отношение Эпштейна к истории в целом достаточно специфично; но об этом будет сказано чуть позже. Пока же перейдем к самим терминам.

Хотя первые терминотворческие опыты Эпштейна относятся к 1980-м, широким потоком его неологизмы хлынули в нулевые. В ходе задуманного и осуществленного им проекта «Дар слова» было создано, по самым скромным подсчетам, около тысячи неологизмов—или, как Эпштейн их называл, однословий 7, — включавших и большинство терминов «Проективного словаря».

Сколько из них за прошедшие годы вошло в язык? В предисловии Эпштейн приводит четыре созданных им термина, которые, по его словам, «уже вошли или входят в обиход гуманитарных наук: метареализм, транскультура, видеократия и хроноцид» (ПСГН, с. 8).

Конечно, даже четыре авторских термина, вошедших в научную лексику,—тоже немало. (Хотя их, скорее, три: «trans-culture», «transcultural» существовало в английском и раньше; так что речь должна идти не о создании, а о заимствовании.) С другой стороны, учитывая обилие изобретенных Эпштейном слов и усилия, затраченные на их внедрение, четыре термина—негусто 8.

А усилия эти были изрядными. И специально созданный сайт [… 2000], и подписка на еженедельную рассылку очередной порции неологизмов, и попытка вовлечь в свое словотворчество как можно более широкий круг читателей. Не говоря уже о републикации этих материалов на ряде других сайтов («Топос», «Русский журнал» и т.  д.) и о серии статей Эпштейна в ведущих российских журналах, почти каждая из которых была посвящена какому-либо его неологизму [Эпштейн 2000a; 2000d; 2001 и др.].

Возникает ощущение—именно ощущение, поскольку речь идет о материях тонких и трудно верифицируемых,—что сам язык, его фонетический и семантический строй, упорно отторгает этот приносимый ему «дар». Поскольку большинство , похоже, изобреталось без всякого к этому строю внимания.

Об этом несколько искусственном характере словотворчества Эпштейна уже писали. Например, Владимир Губайловский:

Слово становится словом только тогда, когда оно входит в язык. Если для книги достаточно нескольких читателей, чтобы она существовала, то для отдельного слова читателей совсем не надо, но необходимо неограниченно много носителей этого слова—носителей языка, это слово употребивших хотя бы однажды. В качестве удачного словотворчества Эпштейн приводит слово Карамзина «промышленность». Здесь с ним можно только согласиться. Но таких удач действительно мало. Практически никому, даже Далю, Велимиру Хлебникову или Солженицыну, ставившим перед собой задачу создания слова, не удавалось создать много новых общеупотребимых слов, тех, которые вошли бы в язык на равных правах с уже существующей лексикой. Удачи скорее сопутствовали творчеству непреднамеренному, как в случае с Карамзиным. Если стихи «случаются», то слова и подавно [Губайловский 2002].

В «Проективном словаре», конечно, собраны не просто слова, а термины;

  1. Правда, «Энциклопедия юности» уже выходила десять лет назад в издательстве Юрьенена «Franc-Tireur USA» [Эпштейн, Юрьенен
    2009], но каких-то указаний на то, что выпущенный «Эксмо» том — переиздание, пусть даже доработанное, в книге нет (кроме глухого намека на с. 234: «P. S. к переизданию»). Вероятно, в издательстве решили, что так будет лучше продаваться. Для пущей коммерческой привлекательности еще и поместили на обложке надписи, более уместные на каком-нибудь популярном пособии по психологии: «Хочешь понять партнера? Составьте тезаурусы собственных жизней!»[]
  2. Ссылки на «Проективный словарь гуманитарных наук» здесь и далее даются в круглых скобках с аббревиатурой «ПСГН», ссылки на «Энциклопедию юности» — с аббревиатурой «ЭЮ».[]
  3. И были справедливо отмечены в откликах и рецензиях — см., например: [Балла-Гертман 2017].[]
  4. Как, например, не без иронии писал об экзистенциалистах М. Мамардашвили: «Они как бы обмениваются сигналами и шифрами: «экзистенция», «раскрытость бытия», «подлинность», «страх», «заброшенность», «другое» и т. д. — магические слова понятного им обряда!» [Мамардашвили 1966].[]
  5. Почему, например, «футуризм» прочно вошел в язык, а его синоним, изобретенный Хлебниковым, — «будетлянство» — так и не прижился? По смыслу «будетлянство» — вполне удачная калька «футуризма»; но интонационно выделенное -тлян- вызывает, скорее, противоположные ассоциации: с тленностью, а не с будущим. По той же, вероятно, причине не прижился (в отличие от синонимичного ему «акмеизма») «адамизм» — почти неотличимый на слух от «атомизма»… Почти забыт и изобретенный в 1920-е годы Корнелием Зелинским термин «грузофикация стиха» — уже не по
    фонетическим, а по семантическим причинам, в силу своих избыточно-индустриальных коннотаций. И так далее.[]
  6. Многие философские термины, которые Эпштейн приводит как примеры авторского терминообразования (ПСГН, с. 18), уже существовали в философии. Ни «снятие», ни «диалектика» не были созданы Гегелем — первый использовался уже Кантом, а «диалектика» вообще, как известно, идет с античности. «Эпохэ» не был создан Гуссерлем (опять же идет от античных скептиков), «всеединство » — Соловьевым (Аlleinheit, от немецких романтиков), а «сверхчеловек» — Фридрихом Ницше (оттуда же, от романтиков — Гердера и Рихтера).[]
  7. Здесь и далее термины из «Проективного словаря» выделены курсивом.[]
  8. Их, возможно, больше. Как сообщил Эпштейн в 2003 году, он регулярно следит за судьбой своих неологизмов, задавая на них поиск в Сети. «Пожалуй, больше всего привилось слово «однословие», которым я обозначаю этот минимальный жанр словесности, а также слово «любля» в значении «плотская близость»» [Юбилейный…2002]. Все же результатов сетевых запросов здесь вряд достаточно.

    См., например: «Этому предложению замечательного филолога уже немало лет, но я еще не видел и не слышал ни одного текста, где бы использовалось слово «любля»…» [Шендерович 2008: 121]. Мне тоже, признаюсь, не доводилось. (Да и саму попытку заменить нецензурное обозначение полового акта словом, второй слог которого сам является нецензурным междометием, вряд ли можно счесть удачной.)[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2020

Литература

  1. Сумма возможного (Михаил Эпштейн. Проективный словарь гуманитарных наук.—М.: Новое литературное обозрение, 2017. — 616 с.) // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия: Философия. Филология. 2017. № 1 (21). С. 109–113.
  2. Воспоминания о Михаиле Луконине: Сборник / Сост. М. Луговская. М.: Советский писатель, 1982.
     Записи и выписки. 3-е изд. М.: НЛО, 2012.
  3. WWW-обозрение Владимира Губайловского. Проект Михаила Эпштейна «Дар слова» // Новый мир. 2002. № 7. URL: https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2002/7/www-obozrenie-vladimira-gubajlovskogo 4.html (дата обращения: 23.10.2019).
  4. Дар слова. Проективный лексикон Михаила Эпштейна <2000> // URL: http://www.emory.edu/INTELNET/dar0.html (дата обращения: 23.10.2019).
    Критика чистого разума / Перевод с нем. Н. Лосского, Ц. Арзаканьяна, М. Иткина //  Сочинения в 6 тт. / Под общ. ред. В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. Т. 3. М.: Мысль, 1964. С. 70–695.
  5. Структура научных революций / Перевод с англ. И. З. Налетова. 2-е изд. М.: Прогресс, 1977.
  6. Категория социального бытия и метод его анализа в экзистенциализме Сартра // Современный экзистенциализм: критические очерки / Под ред. Т. И. Ойзермана. М.: Мысль, 1966. С. 149–204. URL: https://kph.npu.edu.ua/!e-book/clasik/data/mmk/sartre.html (дата обращения: 23.10.2019).
    Книга Перемен. М.: Классика-XXI, 2016.
  7.  Из наблюдений над процессом становления терминологической системы философии и богословия // Ученые записки Казанского государственного университета. Т. 151. Кн. 6: Гуманитарные науки. 2009. С. 122–128.
  8. <Опровержение на критики> //  Полн. собр. соч. в 16 тт. / Под общ. ред. В. В. Гиппиуса. Т. 11: Критика и публицистика, 1819–1834. М.; Л.: АН СССР, 1949. С. 143–163.
  9.  Вспышка. Повесть // Зинзивер. 2010. № 4. URL: https://magazines.gorky.media/zin/2010/4/vspyshka 3.html (дата обращения: 23.10.2019).
    От любви до ненависти // Знамя. 2008. № 11. С. 122–129.
  10.  Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка. СПб.: В медицинской тип., 1813.
  11. Гамбургский счет: Статьи—воспоминания—эссе (1914–1933). М.: Советский писатель, 1990.
  12. Трансформативная гуманистика Михаила Эпштейна: Пролог к будущему нашей профессии / Перевод с англ. М. Литвиновой // Новое литературное обозрение. 2015. № 1. С. 245–256. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2015/1/transformativnaya-gumanistika-mihaila-epshtejna-prolog-k-budushhemu-nashej-professii.html (дата обращения: 23.10.2019).
  13.  Законы свободного жанра (Эссеистика и эссеизм в культуре Нового времени) // Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 120–152.
  14. На перекрестке образа и понятия (эссеизм в культуре Нового времени) //  Парадоксы новизны. О литературном развитии XIX–XX веков. М.: Советский писатель, 1988. С. 334–380.
  15. Слово как произведение: о жанре однословия // Новый мир. 2000a. № 9. С. 204–215.
  16. Фигура повтора: философ Николай Федоров и его литературные прототипы // Вопросы литературы. 2000b. № 6. С. 114–124.
  17. Хасид и талмудист. Сравнительный опыт о Пастернаке и Мандельштаме // Звезда. 2000c. № 4. С. 82–96. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2000/4/hasid-i-talmudist-sravnitelnyj-opyt-o-pasternake-i-mandelshtame.html (дата обращения: 23.10.2019).
  18.  Хроноцид. Пролог к воскрешению времени // Октябрь. 2000d. № 7. С. 157–171.
  19.  Début de sieсle, или От пост- к прото-. Манифест нового века // Знамя. 2001. № 5. С. 180–198.
  20.  Третье философское пробуждение (1960–1980-е) // Континент. 2004. № 122. С. 338–356.
  21. Типы новых слов: Опыт классификации // Топос. Литературно-философский журнал. 2006. 5 декабря. URL: http://www.topos.ru/article/5174 (дата обращения: 23.10.2019).
  22. Проективный словарь гуманитарных наук. М.: НЛО, 2017.
  23. Энциклопедия юности. New Jersey: Franc-Tireur USA, 2009.
  24. Энциклопедия юности. М.: Издательство «Э», 2018.
  25. Юбилейный выпуск—четвертый год проекта // Дар слова. 2003. 14 апреля. URL: http://www.emory.edu/INTELNET/dar63.html (дата обращения: 23.10.2019).

Цитировать

Абдуллаев, Е.В. Начальник отдела гипотез: О словах и словарях Михаила Эпштейна / Е.В. Абдуллаев // Вопросы литературы. - 2020 - №4. - C. 179-204
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке