Н. Хрущева. В гостях у Набокова

Эссе Н. Хрущевой «В гостях у Набокова» примыкает к линии «фантастического литературоведения», начатой Абрамом Терцем. Именно к его книге о Пушкине апеллирует Хрущева: «…Его «Прогулки с Пушкиным» дали мне смелость побывать «В гостях у Набокова»» (с. 19). Но цели у двух авторов не вполне одинаковые.

Пафос «Прогулок с Пушкиным» заключался в стремлении пробиться к «настоящему» образу поэта сквозь «популярное пятно с бакенбардами», то есть преодолеть одновременно как академическую традицию пушкиноведения, так и расхожие «лубочные» штампы. Осмыслить внешне противоречащие друг другу свойства «прекрасного подлинника» — абсолютную «доступность» и в то же время «непроницаемость», делающую из поэта «нечто настолько дикое и необъяснимое, что людям с ним делать нечего»[1], — вот цель Синявского-Терца. Цель научная — приблизиться к истине об избранном предмете, хотя методология Синявского, или, точнее, принятый им тон исследования эту цель частично вуалирует.

Нина Л. Хрущева (так — по-американски — отрекомендован автор в кратком жизнеописании на обложке), кажется, не разглядела за тоном легкой болтовни серьезнейших филологических открытий, вошедших в научный обиход после Синявского. Ведь именно апеллируя к имени «предшественника», она утверждает: «Набоков прекрасен и невыносим одновременно, поэтому его надо не объяснять, а сочинять (курсив мой. — В. З.) — каждому, самому, для себя» (с. 126). Такая позиция ставит автора в крайне уязвимое положение: научной (объективной) ценности эти «сочинения» не имеют, поэтому интерес к ним читателя всецело зависит от степени индивидуального таланта «сочинителя». Высочайшая мера интеллектуального блеска, скрытой (или нескрываемой) любви к великому писателю, внутреннего такта и — не в последнюю очередь — словесного мастерства делает «Моего Пушкина» М. Цветаевой или «Джейн Остен» В. Вулф незабываемым читательским впечатлением.

Увы, вопреки неожиданному и даже забавному в своей наивности самоотождествлению («Набоков — это я!», с. 23), пусть и метафорическому, уважаемый автор несколько преувеличивает свои возможности. Книга Хрущевой в первую очередь неостроумна. В ней трудно разглядеть хотя бы одну неожиданную мысль, хоть одно проявление, по выражению С. Бочарова, «яркого своеволия» (ключевое слово — «яркого»). Чем более это эссе пытается выдать себя за «революционное», дерзкое, тем более очевидной становится его крайняя посредственность, интеллектуальная бедность. Отсутствие претендующих на новизну суждений о творчестве Набокова, о его поэтике (а ведь именно о художественной системе Пушкина писал Синявский!) автор стремится компенсировать публицистическими высказываниями с позиции человека, якобы обретшего тот же духовный и жизненный опыт, что и Набоков. Достаточным основанием для такого смелого сближения оказывается переход из одной культуры в другую (Н. Хрущева ныне преподает в США),, способность «писать и по-русски, и по-английски» (с. 19). Так, переломным моментом в изначально неприязненном отношении автора к Набокову как писателю и человеку становится возможность заглянуть в его записные книжки: «Они тянули меня к себе, посмотреть, проверить, убедиться: не может быть, я — как Набоков! <…> (с. 23).

Столь же наивными и безответственными выглядят и другие, сделанные с размаху, «по-хлестаковски» суждения и обобщения. Например, о «жизненном устремлении Набокова <…> научить русский эмоционально-метафорический мир (так! — В. З.) жить «нормально»» (с. 76). Главной мыслью эссе становится постулат о том, что Набоков, создавший тип «сильного», «индивидуалистического» героя, — «наш учебник, путеводитель по переходному периоду из русского закрыто-коммунального мира в западный открыто-соревновательный. Как выжить и победить в этом <…> расчетливом мире, учит творчество Владимира Набокова» (с. 15). По мнению Хрущевой, читатели должны быть благодарны Набокову за то, что он «перенес нас в целенаправленный мир комфорта, пластика и благополучного гуманизма» (автор надеется: «через век-другой настанет он наконец и у нас») из устаревшего гоголевско-чеховского мира с их «жалостными страдальцами» (с. 116).

Не говоря уже о противоречащем всему духу и строю набоковского творчества прямолинейном утилитаризме этих высказываний, они не согласуются с другим положением Хрущевой: «Набоков — Пушкин XX века». А ведь тот же Синявский, которого она так любит цитировать, писал: «…Пушкин постепенно отказывается от всех без исключения, мыслимых и придаваемых обычно искусству, заданий и пролагает путь к такому — до конца отрицательному — пониманию поэзии, согласно которому та «по своему высшему, свободному свойству не должна иметь никакой цели, кроме себя самой»» (с. 135).

Явно прочитывающееся желание любыми средствами совершить переворот в набоковедении, самоуверенное амикошонство (которое визуально подчеркивает помещенная на обложке фотография автора, обнимающего за плечи памятник Набокову) и поверхностная публицистичность никак не позволяют рекомендовать эту книгу ценителям творчества Набокова.

В. ЗУСЕВА