«Мой главнейший подпольный тип»: к спорам о «Двойнике»

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ.

Повесть Ф. Достоевского «Двойник», впервые опубликованная в 1846 году и ставшая таким образом вторым самостоятельным произведением писателя, относится к числу тех его произведений, глубокая идейная (а зачастую — и художественная) значимость которых долгое время игнорировалась либо и вовсе отрицалась. Во многом этому способствовало изначально сложившееся в интеллигентских кругах явное пренебрежение к ранним произведениям Достоевского. Характерным образом это пренебрежение было сформулировано Н. Бердяевым:

Нужно считать установленным, что творчество Достоевского распадается на два периода — до «Записок из подполья» и после «Записок из подполья». Между этими двумя периодами с Достоевским произошел духовный переворот, после которого ему открылось что-то новое о человеке. После этого только и начинается настоящий Достоевский… [Бердяев 2004: 313]

Еще более резко выразился другой видный русский философ, Л. Шестов, прямо заявив в своей знаковой работе «Достоевский и Ницше. Философия трагедии»: «Читатель, пожалуй, немного потерял бы, если бы первые рассказы Достоевского навсегда остались в голове их автора» [Шестов 1996: 333].

К счастью, не все исследователи были столь категоричны в своей оценке значимости творчества Достоевского «докаторжного» периода. Значительную роль в «реабилитации» его ранних произведений сыграл пражский Семинарий по изучению творческого наследия писателя, в состав которого входили самые разные русские интеллектуалы-эмигранты. Так, в предисловии к сборнику, в котором были отражены результаты первой успешной коллективной работы, вдохновитель и организатор Семинария А. Бем пишет:

Старая точка зрения, высказанная такими видными исследователями Достоевского, как Д. С. Мережковский и Л. Шестов, отрицавшими крупное значение раннего периода творчества Достоевского, может считаться сейчас окончательно преодоленной [Бем 2007: 51]¹.

Во многом именно благодаря деятельности Семинария² на сегодняшний день можно констатировать наличие довольно устоявшейся традиции изучения и интерпретаций «Двойника» Достоевского. Тем не менее есть основания полагать, что подлинное значение этого произведения до сих пор не усвоено в полной мере³. Данная статья представляет собой попытку обратить внимание не только на то обстоятельство, что проблема «Двойника» сохраняется и доныне, но и на возможное решение данной проблемы.

«Двойник» Достоевского: специфика повести в литературно-историческом контексте

Чтобы мы могли выявить подлинное значение повести Достоевского, для начала попробуем определить ее специфику и тот литературно-исторический контекст, в котором она был написана.

Как известно, в центре повествовательной линии «Двойника» находится некий Яков Петрович Голядкин, служащий титулярным советником в одном из бесчисленных петербургских ведомств. Достоевский знакомит читателя со своим героем накануне чрезвычайного происшествия, которое нарушает и кардинальным образом меняет, казалось бы, вполне естественный ход жизни чиновника. Cначала при весьма странных обстоятельствах г-н Голядкин встречает прохожего, который совершенно фантастическим образом оказывается «двойником его во всех отношениях», а затем и вовсе обнаруживает, что этот двойник поступает на службу в то же ведомство, где служит он сам…

С этого момента жизнь героя превращается в настоящий кошмар: из существа, во всех жестах которого выражается нечто «униженное, забитое и запуганное», довольно скоро двойник перевоплощается в «совсем развращенного человека», который посягает не только на репутацию, но и на саму идентичность г-на Голядкина. Между героем и его двойником разгорается настоящая борьба, в результате которой «недостойный близнец» вытесняет г-на Голядкина «из пределов собственного бытия». Главной темой повести, таким образом, выступает непосредственно двойничество героя.

Сразу стоит оговорить, что в момент выхода повести Достоевского тема двойника уже явно была не нова⁴. К середине XIX века она получила довольно широкое освещение как в западной⁵, так и в отечественной литературе⁶, и потому обращение Достоевского к ней не могло быть само по себе оригинально, поскольку осуществлялось им в контексте уже сложившейся традиции. В этой связи исследователями принято выделять «литературный план», на который̆ Достоевский явно опирался при разработке темы двойника в своей ранней повести.

Есть все основания полагать, что Достоевский воспринял тему двойника непосредственно от Э. Т. А. Гофмана, у которого эта тема получила особое развитие и с творчеством которого Достоевский был хорошо знаком⁷. Так, если отдельные следы влияния Гофмана можно найти практически во всей ранней прозе Достоевского, то в «Двойнике» это влияние столь явно, что фантастический колорит повести приобретает откровенно гофманианские черты⁸. Дошло до того, что в своей рецензии на повесть Ап. Григорьев писал: «По прочтении «Двойника» мы невольно подумали, что если автор пойдет дальше по этому пути, то ему суждено играть в нашей литературе ту роль, которую Гофман играет в немецкой» [Григорьев 1846: 30].

С другой стороны, есть по крайней мере еще один автор, чье влияние прочно запечатлено в «Двойнике» Достоевского. Это, конечно, Гоголь. Его присутствие в повести столь явно, что «Двойник» даже откровенно именуется «чисто гоголевским произведением» [Подорога 2006: 494]. Нельзя не упомянуть, что такая стилистическая особенность «Двойника» была отмечена, причем весьма неблагосклонным образом, еще первыми читателями — к примеру, назвавший эту повесть «грехом против художественной совести» литературный критик и славянофил С. Шевырев заметил, что в «Двойнике» Достоевского «беспрерывно кланяешься знакомым из Гоголя: то Чичикову, то Носу, то Петрушке, то индейскому петуху в виде самовара, то Селифану» [Шевырев 1846: 172].

Не менее недоброжелательна была и рецензия К. Аксакова, который прямо обвинил Достоевского в плагиате:

В этой повести видим мы уже не влияние Гоголя, а подражание ему <…> В ней г. Достоевский постоянно передразнивает Гоголя, подражает часто до такой степени, что это выходит уже не подражание, а заимствование. Мы даже просто не понимаем, как могла явиться эта повесть. Вся Россия знает Гоголя, знает его чуть не наизусть; — и тут, перед лицом всех, г. Достоевский переиначивает и целиком повторяет фразы Гоголя [Аксаков 1847: 33].

Таким образом, уже с середины XIX века, фактически же — с момента своего выхода в печать, «Двойник» воспринимался как произведение в высшей степени несамостоятельное, написанное Достоевским в подражание то ли Гофману, то ли Гоголю, и потому особо не имеющее ни творческой оригинальности, ни уникальной смысловой значимости. К сожалению, такой взгляд на повесть является довольно популярным среди исследователей и сегодня: «Двойник» представляется либо результатом слияния «гофмановской темы» двойничества и «гоголевской темы» сумасшествия [Викторович 2019: 63–64], либо просто логическим продолжением «гоголевского феномена двойничества» [Подорога 2006: 494].

Предварительно такой позиции можно противопоставить следующее. Хотя сам факт влияния обоих авторов, Гофмана и Гоголя, несомненен — как в отношении всего раннего творчества Достоевского вообще, так и в частности в отношении его «Двойника», — все же сводить всю повесть к простому подражанию, тем более бездумному заимствованию, на наш взгляд, крайне некорректно. О. Дилакторская весьма убедительно разоблачает всю нелепость допущения, будто при работе над своей повестью Достоевский ставил перед собой цель «прослыть графоманом, подражателем Гоголя» [Дилакторская 1999: 188]. Но не менее сомнительно и предположение, будто посредством своей повести Достоевский хотел заявить о себе как о «русском Гофмане»⁹.

Параллели, которые Достоевский проводит между своим «Двойником» и произведениями Гофмана и Гоголя, слишком очевидны, буквально прозрачны. Русскому читателю середины XIX века творчество обоих авторов было одинаково хорошо известно, и Достоевский не мог не иметь этого в виду. Более вероятно, что при разработке темы двойника в своей повести Достоевский намеренно обращается к гоголевским и гофмановским образам как к уже устоявшемуся определенному «культурному коду», который, однако, не просто воспроизводится писателем, но при этом обогащается новыми смыслами. И без уяснения задуманного автором масштаба и подлинного значения повести Достоевского они, эти новые смыслы, остаются недоступны читателю. Как на этот счет замечает исследователь, «нельзя понять смысл «двойников» Достоевского, не обращая внимания на сами цели авторства, интенции и стратегию душевной жизни творящего художника» [Баршт 2014: 108]. Этому аспекту и посвящен следующий раздел нашей статьи.

К авторскому замыслу «Двойника»: значимость повести

О замышленной глубокомысленности «Двойника» можно судить прежде всего по словам самого Достоевского. Так, в своем письме брату Михаилу от 4 мая 1845 года, то есть практически сразу после окончания работы над романом «Бедные люди», Достоевский пишет: «Есть у меня много новых идей, которые, если 1-й роман пристроится, упрочат мою литературную известность» (XXVIII1, 109). Поскольку установлено, что уже летом 1845 года Достоевский наметил план работы, в котором угадывается именно сюжет будущей повести, то есть основания полагать, что под «новыми идеями» писатель подразумевал прежде всего тему двойника. А в письме от 16 ноября, уже по ходу активной работы над «Двойником», он воодушевленно сообщает: «Голядкин выходит превосходно; это будет мой chef-d’oeuvre» (XXVIII1, 116).

Нужно отметить, что прочитанные писателем в декабре 1845 года в кружке Белинского первые главы «Двойника» действительно оказались встречены весьма благосклонно¹⁰. Однако опубликованная уже в феврале 1846 года концовка не была воспринята ожидаемым образом. Последние главы повести вызвали резкое отторжение в кружке Белинского, а читающей публикой Достоевский и вовсе был раскритикован.

Это обстоятельство повергает молодого писателя в уныние. Его начинает терзать мысль, что он, по собственному выражению, «обманул ожидания и испортил вещь, которая могла бы быть великим делом« (курсив наш. — Н. Р.) (XXVIII1, 120).

Критические отзывы побуждают Достоевского пересмотреть и переоценить «Двойника», так что уже в октябре 1846 года он сообщает брату о намерении в ближайшее время переработать повесть и выпустить отдельным изданием. В действительности же Достоевский приступил к реализации своих планов лишь в 1859 году, уже после ареста и каторги. О том, какое значение он придавал новой редакции повести, можно судить по его письму М. Достоевскому:

Поверь, брат, что это исправление, снабженное предисловием, будет стоить нового романа. Они увидят, наконец, что такое «Двойник»! Я надеюсь слишком даже заинтересовать. Одним словом, я вызываю всех на бой (XXVIII1, 340).

Уже один тон этого письма явно свидетельствует о воодушевлении Достоевского от самой мысли, что издание переделанного «Двойника» позволит ему взять реванш за провал в 1846 году, изменив изначально сложившееся пренебрежительное отношение критики и публики к повести. Впрочем, этому не суждено было случиться: финальная версия нового «Двойника», изданная в 1866 году в составе третьего тома собрания сочинений Достоевского, несильно отличалась от оригинала. «Двойник» так и не стал новым романом.

Насколько известно, после непосредственной реакции на «Двойника» еще в 1846-м позднейшая критика при жизни Достоевского к повести больше не обращалась. Исключение составила лишь опубликованная в 1861 году критическая статья Н. Добролюбова «Забитые люди», где значительное место отводится именно разбору «Двойника». Однако подлинный интерес к этому произведению возникает лишь в XX веке — прежде всего в связи с «открытием» раннего Достоевского.

На сегодняшний день можно констатировать наличие уже довольно устоявшейся традиции по изучению «Двойника» Достоевского, в рамках которой выделяются два подхода.

Первый подход условно может быть обозначен как «социальный» или «социально-психологический». Он присущ оте­чественным филологам и литературоведам, особенно принадлежащим еще к советской школе. В рамках данного подхода двойничество г-на Голядкина, как правило, трактуется как безумие, спровоцированное нереализованностью социальных амбиций «маленького человека», затравленного в чиновничьем обществе. Сюжет повести раскрывается как трагедия «социального конфликта», порожденного столкновением социально беззащитного г-на Голядкина с бездушной бюрократической системой, в результате которого «маленький» чиновник теряет свое место под солнцем и замещается «сильными мира сего». Именно такой взгляд отстаивал, в частности, Ф. Евнин, усматривавший «смысл двойничества Голядкина не во внутреннем раздвоении, а во внешнем замещении, вытеснении его из занимаемого им места в жизни» [Евнин 1965: 12]. Впоследствии такой взгляд стал общим местом в исследованиях «Двойника». При этом сам мотив появления двойника нередко сводится лишь к «поэтической условности сюжета повести» [Захаров 1985: 78].

Сомнительность и неоправданность этого подхода выявляется уже при его сопоставлении со словами самого Достоевского. В одном из писем брату от 1859 года писатель делится планами по изданию первого собрания своих сочинений и как бы между строк по поводу «Двойника» замечает:

Зачем мне терять превосходную идею, величайший тип по своей социальной важности, который я первый открыл и которого я был провозвестником (XXVIII1, 340)?

Поскольку остросоциальная по своей сути проблематика «маленького человека», как известно, активно разрабатывалась в отечественной литературе еще со времен Пушкина, Достоевский ни при каких обстоятельствах не мог бы считать себя первооткрывателем и «провозвестником» этой темы.

Другой подход условно может быть назван «психиатрическим». Здесь двойничество г-на Голядкина трактуется как чистая психопатология. Одним из основателей такого подхода может считаться видный отечественный психиатр В. Чиж, который видел в Достоевском не «великого романиста», а «описателя» неких «патологических состояний» [Чиж 1885: 2]. Отдельно в рамках данного подхода стоит выделить исследование психиатра-фрейдиста Н. Осипова, в котором читаем:

Достоевский называет свое произведение «Двойник» — «совершенно правдивой историей». Как понимать правду этой петербургской поэмы Достоевского? Прежде всего это правда психиатрическая [Осипов 2007: 74].

Не менее популярен такой взгляд среди исследователей и сегодня. Так, на проводимом в 2000 году в Японии симпозиуме, посвященном проблемам творчества Достоевского в контексте современности, одним из докладчиков был высказан тезис, что центральную тему «Двойника» составляет «шизо­френия» г-на Голядкина [Криста 2002: 235].

Нужно сказать, подобный взгляд не является собственно оригинальным, поскольку был выражен еще современной Достоевскому критикой: скажем, уже упомянутый Григорьев видел в «Двойнике» «сочинение патологическое, терапевтическое, но нисколько не литературное» [Григорьев 1846: 30]. Между тем еще Добролюбов указал на явную ограниченность такой трактовки. В статье «Забитые люди» он негодует, что при интерпретации «Двойника» Достоевского никто из известных ему критиков «не хотел забираться далее того, что «герой романа — сумасшедший»», хотя «для каждого сумасшествия должна быть причина, а для сумасшествия, рассказанного талантливым писателем на 170 страницах, — тем более» [Добролюбов 1963: 258].

Таким образом, оба рассмотренных подхода оказываются не только весьма ограниченными, но и не вполне обоснованными. Как сомнительно, что в своем произведении писатель поставил себе цель изобразить трагедию «погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и гнетом предрассудков» [Захаров 1985: 94], так и едва ли допустимо сводить «центральную проблему» повести лишь к последовательной, хотя и весьма убедительной, иллюстрации процесса перевоплощения героя «из нормального, по существу, человека в полностью погруженного во мрак жалкого шизофреника» [Криста 2002: 236]. Изначально заданная глубина повести, а также воодушевление и интенсивность, с которыми Достоевский возвращается к своему замыслу ее переработки (не говоря уже об авторской оценке самой «превосходной идеи»), на наш взгляд, весьма убедительно свидетельствуют о гораздо большей смысловой и идейной значимости «Двойника».

Подлинное значение повести Достоевского

Подлинное значение этой повести высвечивается тем простым, но весьма важным обстоятельством, что изначальный ее неуспех, который, без сомнений, был воспринят писателем как его личный провал, не только не был им забыт, но и продолжал беспокоить его всю оставшуюся жизнь. Именно поэтому уже спустя практически десять лет после издания итоговой версии повести, которой Достоевский, разумеется, остался недоволен, он снова обращается к этой теме в своем «Дневнике писателя» за 1877 год:

Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Но форма этой повести мне не удалась совершенно <…> и если б я теперь принялся за эту идею и изложил ее вновь, то взял бы совсем другую форму; но в 46 г. этой формы я не нашел и повести не осилил (XXVI, 65).

Вдумаемся в эти слова. По сути, Достоевский прямо проговаривает, что причину изначального провала «Двойника» он усматривает лишь в неудачной художественной форме, в то время как в глубокомысленности и значительности идейного содержания нимало не сомневается. Более того, саму идею повести писатель здесь не просто считает «превосходной», но и откровенно называет ее самой серьезной вещью за всю свою литературную деятельность! Уже одного этого признания, сделанного Достоевским всего за четыре года до смерти, достаточно для обоснования необходимости рассматривать его «Двойника» в одном ряду и как минимум на равном основании с более поздними произведениями¹¹.

Причем не стоит здесь смущаться и признания, будто Достоевский так и «не осилил» своего «Двойника», поскольку оно больше свидетельствует о взыскательности самого писателя к своему таланту, нежели о том, что это действительно «вещь совсем неудавшаяся». Подлинная причина изначального неприятия «Двойника» со стороны читающей публики кроется, по всей видимости, вовсе не в том, что произведение якобы плохо написано. Любопытно, что некоторые современные исследователи находят эту повесть даже самой органичной среди всех ранних произведений Достоевского. Например, И. Евлампиев в «Двойнике» усматривает «самое совершенное произведение молодого Достоевского, в том смысле, что такого ясного и органичного соединения идейной и художественной сторон замысла автора нет ни в одном произведении докаторжного периода» [Евлампиев 2010: 4]. Такой взгляд представляется нам небезосновательным.

Как ни странно говорить в подобном ключе именно о столь, казалось бы, неудачном произведении Достоевского, речь действительно может идти о вполне органичном соединении авторского замысла и его художественного воплощения, если принять в расчет то простое соображение, что сама специфика замысла (той самой «превосходной идеи») не позволила Достоевскому найти более подходящих способов художественного выражения. Причем не позволила ему это сделать дважды, ведь Достоевский так и не смог реализовать главный замысел, которым он буквально был одержим после провала повести в 1846-м.

Как мы знаем, «Двойник», изданный в 1866 году, был исправлен по большей части формально, в то время как в самом тексте была лишь немного изменена концовка. Между тем черновые наброски в записных книжках Достоевского периода первой половины 1860-х годов свидетельствуют об активной работе над «Двойником» и содержат немало новых идей¹², от воплощения которых в итоге писатель был вынужден отказаться — по-видимому, опасаясь чрезмерно усложнить изначальный смысл и нарушить художественное единство повести. Но неужели Достоевский так запросто мог отречься от самой «превосходной идеи»? Едва ли. Скорее всего, писатель попытался найти более подходящие для ее выражения художественные образы.

Подтверждением тому может служить одно весьма знаменательное признание Достоевского, которое мы обнаруживаем в заметках из его записных тетрадей 1872–1875 годов. В частности, среди многочисленных заметок того периода выделяется следующая запись (курсив Достоевского. — Н. Р.):

Я изобрел или, лучше сказать, ввел одно только слово в русский язык, и оно прижилось, все употребляют: глагол «стушевался» (в «Голядкине». У Белинского, в восторге слишком известные литераторы — мой главнейший подпольный тип (надеюсь, что мне простят это хвастовство ввиду собственного сознания в художественной неудаче типа)) (XXI, 264).

Запись эта знаменательна как минимум в двух отношениях.

Во-первых, Достоевский прямо указывает на непосредственную идейную связь «Двойника» с проблематикой «подполья», которую писатель разрабатывал начиная с первой половины 1860-х годов. Первичным итогом разработки этой темы, как известно, стала повесть «Записки из подполья», впервые напечатанная в журнале «Эпоха» в 1864 году. Именно в этот период, как мы помним, Достоевский активно работает над «Двойником». Учитывая, что работа над разными замыслами шла параллельно, нет ничего удивительного в том, что между образом г-на Голядкина и безликим образом героя «Записок» прослеживается много общего. Близость этих двух образов выявляется как в сюжетно-описательном плане (оба героя служат чиновниками под руководством одного и того же столоначальника Антона Антоновича Сеточкина), так и на психологическом уровне (оба движимы рессентиментарными мотивами, вынуждающими их во всем ориентироваться на взгляд другого). Но гораздо важнее, что эти две повести связаны даже не столько общей художественной символикой, сколько самой идеей: «Двойник» идейно предвосхищает «Записки из подполья», и с этой точки зрения оба произведения образуют единый смысловой универсум¹³.

Тут мы подходим к моменту, который требует прояснения, прежде чем мы укажем второй аспект важности процитированной заметки Достоевского. Проблема этой заметки заключается в том, что в ней не артикулировано, кого именно писатель относит к «подпольному типу» — двойника или самого г-на Голядкина. Из-за этого зачастую возникает некоторая путаница, когда исследователи — разумеется, без каких-либо оговорок по этому поводу — начинают попеременно причислять к «подпольному типу» то Голядкина-старшего, то Голядкина-младшего¹⁴. Между тем никакой путаницы здесь быть не должно. У двойника по определению никакого «подполья» нет и быть не может, поскольку сам он, будучи пустой личиной, ни психологического, ни тем более нравственного содержания в себе не имеет¹⁵. «Младший — олицетворение подлости», —
записано Достоевским в одной из его черновых заметок 1860-х годов к переработке «Двойника» (I, 432). Именно олицетворение, но не просто подлости per se, а конкретной подпольной подлости Голядкина-старшего. С этой точки зрения двойник — не более чем проекция потаенных интенций голядкинской души, или, если угодно, бессознательного самого г-на Голядкина, который творит своего двойника «по образу и подобию своему»¹⁶.

Нужно сказать, среди современных исследователей Дина Хапаева — одна из немногих, кто напрямую связывает появление двойника с уже изначально заданной подпольной подлостью г-на Голядкина. Так, посвященную разбору повести Достоевского главу своей книги Хапаева начинает характерным заявлением:

Чтобы понять замысел поэмы «Двойник» <…> необходимо помнить, что ее главный герой, Яков Петрович Голядкин, — подлец. Сделать это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Ведь господин Голядкин был титулярным советником и маленьким человеком, а кроме того, он сошел с ума в Петербурге [Хапаева 2010: 133].

Уже с первых слов исследовательница вскрывает величайший соблазн, который традиционно сбивает с толку не одно поколение читателей «Двойника», — соблазн обелить, оправдать г-на Голядкина, представив его невинной жертвой обстоятельств¹⁷. Со своей стороны заметим, что этот вредный соблазн мог возникнуть лишь на почве невнимательного прочтения текста повести¹⁸, не говоря уже об игнорировании известного отношения самого автора к своему герою, которого писатель прямо именует не иначе как подлецом¹⁹. Никакой путаницы касательно подлинного источника подпольной подлости в повести Достоевского и тем более никакой иллюзии относительно «непорочности» г-на Голядкина у нас быть не должно!

Прояснение этого безусловно важного момента позволяет нам перейти к завершению анализа приведенной выше заметки Достоевского. Не составляет труда установить, что г-н Голядкин, таким образом, объявляется писателем не просто первым носителем подпольной идеологии, в основе которой — подлое желание самоутверждения за счет других, но главным подпольным идеологом вообще! Между тем в подготовительных материалах к роману «Подросток» за 1875 год о «подпольном» типе Достоевский записал:

Я горжусь, что впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону (XVI, 329).

Учитывая, что после выхода «Записок из подполья» проблематика «подполья» становится центральной в последующем творчестве Достоевского, а также сопоставив эти две черновые записи, мы наконец можем уяснить подлинное значение ранней повести «Двойник».

С художественной точки зрения «Двойник», быть может, действительно уступает более зрелым произведениям писателя, не говоря уже о его романах, составивших так называемое великое пятикнижие. Однако идейно эта ранняя повесть не просто их предвосхищает, но даже превосходит, поскольку в ней уже были заложены основные мотивы, получившие впоследствии свое развитие.

Это соображение подтверждается и тем обстоятельством, что в своей повести Достоевский попытался представить тему двойника в ее «первоначальной полноте», то есть соединяя элементы как внешнего, так и внутреннего двойничества, в то время как практически все последующие произведения писателя будут пронизывать лишь отдельные аспекты этой темы²⁰. Идейно двойничество г-на Голядкина было трансформировано Достоевским в проблематику «подполья», художественно — получило свое развитие в ситуации чисто «внутреннего» двойничества Версилова, а также «внешнего» двойничества Раскольникова, Ставрогина и Ивана Карамазова. Таким образом, в «Двойнике» может быть обнаружен идейный и художественный исток всего последующего творчества Достоевского, и в этом его непреходящая значимость.

1. Подробнее о работе пражского Семинария см. во вступительном комментарии М. Магидовой: [Магидова 2007].[↩]
2. Примечательно, что в рамках данного Семинария к проблеме «Двойника» практически одновременно обратились сразу три исследователя — сам А. Бем, психиатр Н. Осипов и философ Д. Чижевский. См. об этом статью М. Васильевой: [Васильева 2010].[↩]
3. Ярким подтверждением тому служит недавняя статья В. Захарова с весьма характерным названием «Гениальный «Двойник»: почему критики не понимают Достоевского?» [Захаров 2020].[↩]
4. Отдельные аспекты этой темы начинают формироваться еще в архаической культуре, а в христианстве она и вовсе приобретает совершенно особое значение. См. об этом подробнее: [Фрейденберг 1997: 205; Кантор 2013: 226].[↩]
5. См. книгу шотландского исследователя истории двойничества в литературе К. Миллера: [Miller 1985].[↩]
6. Особенно выделяется в этом плане Н. Гоголь, в творчестве которого мотив двойничества приобрел магистральный характер (см.: [Dohnal 2010]).[↩]
7. Известно, что уже к своим семнадцати годам юный Достоевский «прочитал всего Гофмана», доступного ему на русском и немецком языках. Об этом, в частности, он хвастливо сообщает брату Михаилу в одном из писем из инженерного училища (XXVIII1, 51). Здесь и далее цитаты приводятся по изданию: [Достоевский 1972–1990]; в круглых скобках римскими цифрами обозначены номера томов, арабскими — номера страниц.[↩]
8. О «гофмановском контексте» повести Достоевского см.: [Щенников 2008].[↩]
9. Как известно, в России Гофман был изначально воспринят с необычайным интересом, в то время как на родине его творчество оставалось долгое время непопулярно. В этом нет ничего удивительного: Гофман был во многом созвучен не только Достоевскому, но и в принципе отечественным писателям и литераторам того времени.[↩]
10. Сам Достоевский вспоминает об этом эпизоде в ноябрьском выпуске своего «Дневника писателя» за 1877 год (XXVI, 65–66).[↩]
11. Напомним, что к моменту публикации ноябрьского выпуска «Дневника писателя» за 1877 год, где и содержится это характерное признание, Достоевским уже были написаны все наиболее значительные произведения, за исключением только его последнего романа «Братья Карамазовы». Это говорит о многом.[↩]
12. Из этих набросков явствует, что Достоевский намеревался усложнить сюжетную линию, а также существенно расширить изначальное проблемное поле «Двойника» за счет включения острой социальной и политической проблематики. Подробнее о планах Достоевского по переработке повести см.: [Аванесов 1927; Розенблюм 1981].[↩]
13. Одним из первых на идейную связь образа г-на Голядкина и героя «Записок из подполья» указал К. Мочульский [Мочульский 1947: 43 и далее]. Однако интуитивно это было намечено еще Бахтиным, который в своем главном труде рассматривает «Записки из подполья» сразу после разбора «Двойника», намеренно пропуская пролегающий между ними значительный пласт произведений Достоевского [Бахтин 2000: 127].[↩]
14. Так, комментатор «Двойника» в Собрании сочинений Достоевского сначала пишет, что эта запись относится к Голядкину-младшему, а затем на той же странице с разницей всего в абзац без всякого пояснения относит ее к образу самого г-на Голядкина (I, 489). Та же путаница и в книге М. Джоунса [Джоунс 1998: 57, 83].[↩]
15. Согласно поверьям, на которые Достоевский явно ориентировался при создании образа Голядкина-младшего, двойник всегда связан с проявлениями «нечистой силы», которая в народных воззрениях зачастую «безлика (или без спины, т. е. только «оболочка», маска, «личина»)» [Чижевский 2007: 61].[↩]
16. Неслучайно перевоплощение двойника в откровенного подлеца происходит сразу после совместного вечера у г-на Голядкина, во время которого старший подбивал младшего «заодно хитрить» против всех.[↩]
17. Ранее мы уже приводили интерпретацию ситуации двойничества г-на Голядкина, данную именно с этой точки зрения советским литературоведом Евниным. На той же позиции стоит современный достоевист Захаров.[↩]
18. Чего только стоит реплика слуги г-на Голядкина, Петрушки, обращенная к своему господину именно ввиду его ситуации двойничества: «А добрые люди живут по честности, добрые люди без фальши живут и по двое никогда не бывают…»[↩]
19. См. письма писателя брату во время его работы над первой редакцией «Двойника».[↩]
20. Подробнее о развитии темы двойника в творчестве Достоевского после выхода «Двойника» см. в исследовании Чижевского: [Чижевский 2007].[↩]