Марсель Пруст и «заколотая Голубка»: Мария Шейкевич в «Поисках потерянного времени»

21 января 1918 года Марсель Пруст (1873–1922) в письме к своей светской приятельнице Марии Шейкевич (1884–1964), утратившей былое благоденствие из-за разразившейся Октябрьской революции, представил своего рода исповедание веры в Россию, под конец которого обронил такую фразу: «…знайте, что я всегда буду верен России Толстого, Достоевского, Бородина и мадам Шейкевич» (XVII, 76)¹.

Не приходится сомневаться, что в этих словах писателя сказался не только тривиальный политес, предписывавший выразить сочувствие хозяйке одного из салонов Парижа 10-х годов XX века, но и выношенное убеждение в том, что русская культура, прежде всего русская литература, но также русский балет, русская музыка, русский театр имеют колоссальное значение для формирования «французского ума-разума» той эпохи. В юности Пруст с упоением читал Толстого, ставя его много выше Бальзака [Фокин 2024b]; будучи страстным и требовательным театралом, он не сразу бросился на «Русские балеты» С. Дягилева, но уже в июне 1910 года наслаждался «Шехеразадой» Н. Римского-Корсакова в постановке М. Фокина, затем «Карнавалом», «Клеопатрой», «Сильфидами», не пропустив до 1914 года ни одного из представлений «Русских сезонов»; с началом войны он по-настоящему открыл для себя романы Достоевского, которого начал читать в 1911 году, в переписке называл его «великим русским», признаваясь, что поставил бы «Идиота» на первое место среди «самых прекрасных романов», «если бы не читал его в дурных переводах» (XIX, 317); наконец, будучи утонченным меломаном, он прекрасно знал русскую музыку: 30 января 1918 года писатель, словно в подтверждение признания, сделанного в письме к Марии Шейкевич, ближе к полуночи поехал на такси к графу Г. де Ларошфуко (1875–1942), в особняке которого давался частный концерт, где играли легендарный 2-й квартет А. Бородина; правда, начавшаяся немецкая бомбардировка (в эту ночь на Париж было сброшено 256 бомб) вынудила Пруста вернуться домой, где его дожидалась, укрывшись в подвале, верная и сварливая домохозяйка Селеста Альбаре [Tadié 2022: 495; Альбаре 2002]².

Не приходится сомневаться также, что Пруст впадал в крайность, ставя имя светской приятельницы в один ряд с величайшими мастерами русской культуры: он был в высшей степени обходительным человеком, зачастую его манерность ставила друзей и знакомых в крайне неловкое положение, поскольку могла показаться лестью или лицемерием.

Автору романа «В поисках потерянного времени»³ действительно случалось терять свое время и самого себя в стихии невероятного человеколюбия, в приумножении дружеских привязанностей, в культе особого умственного приятельства, в котором безусловная готовность отдать себя неизбежно сопровождалась иронией и самоиронией: словом, Пруст был гениальным другом. Это существенное биографическое обстоятельство подтверждается как мемуарными и эпистолярными свидетельствами, число которых постоянно растет в силу того, что из литературного небытия то и дело всплывают неизвестные письма, черновики, фрагменты [Фокин 2020; Пруст 2021], так и возникновением целого направления в новейших прустовских исследованиях, в рамках которого изучается тема «Пруст и его друзья» [Proust… 2010], различные круги, в которых вращался писатель [Le Cercle… 2016–2021], та «социальная политика» романиста, которую он выстраивал с такой же изощренностью, с такой же расчетливостью, с которой творил роман, воспринимая его как познание законов французского общества своего времени. Монументальная переписка писателя в 22 томах представляет собой поразительную летопись трудов и дней, утех и горестей, страстей и разочарований писателя, равно как его ближних и дальних [Proust 1970–1994].

Мария Шейкевич входила в ближний круг Пруста, она одной из первых оценила по достоинству его творение, когда отрывок из него появился в газете Le Figaro в 1912 году; в конце следующего года, пользуясь своим влиянием на директора парижской газеты Le Temps, она приложила руку к организации рекламой кампании накануне выхода в свет романа «Со стороны Свана»⁴; в дальнейшем она так живо интересовалась тем, как идет работа над «Поисками…», что в знак благодарности писатель подарил ей в 1915 году роскошное издание романа со столь пространным посвящением на форзаце, авантитуле и титуле, что в научном издании переписки Пруста оно занимает несколько страниц: представленное задолго до появления грядущих томов эпопеи, оно является одним из самых полных изложений тех поворотов, которые будут претерпевать персонажи и сюжетные линии произведения. Речь идет о своего рода плане-конспекте с цитатами, извлеченными из рабочих тетрадей. К счастью, прочитать его в полном виде можно в одном из русских изданий писем Пруста, правда, в чересчур цветистом переводе и без необходимых комментариев [Пруст 2002: 244–250].

Приведем здесь в новом переводе только зачин и один из заключительных пассажей этого уникального литературного документа, где писатель как бы вписывает самого себя в роман, где социальное «я» автора почти сливается с социальным «я» персонажа и где они вместе подходят к одному из самых непреложных законов Памяти, или Любви:

Мадам,

вам было угодно узнать, как изменилась, старея, госпожа Сван. Это крайне трудно изложить вкратце. Могу вам сказать, что она стала красивее. «Это в особенности объяснялось тем, что, достигнув середины жизни, Одетта наконец открыла в себе или изобрела личную фи­зиономию, незыблемый «характер», «род» красоты <…>

Альбертина не могла бы ни в чем меня упрекнуть. Хранить верность можно лишь тому, о чем вспоминаешь, вспоминаешь лишь то, что знал. Мое новое «я«, пока оно вырастало в тени старого, которое умирало, часто слышало, как последнее говорит об Альбертине. Через рассказы умирающего ему мнилось, что оно ее знает, любит. Но то была лишь нежность из вторых рук» (XIV, 284–285).

В завершение этого вступления отвлечемся от «Поисков…» и перенесемся в наш век: в ноябре 2020 года экземпляр «Свана», когда-то принадлежавший Марии Шейкевич, был выставлен на продажу: редчайшая книга входит в число 12 экземпляров, напечатанных по заказу автора на голландской бумаге отдельно от основного тиража. Наверное, главная ценность издания не в этом: речь идет об автографе создателя одного из величайших французских романов. Так или иначе, но книга была оценена в 350 000 евро; Национальная библиотека Франции, где хранится фонд Пруста, не располагала такой суммой, поэтому появилось обращение к читателям и ценителям «Поисков…» с просьбой о пожертвованиях. Трудно поверить, но таковых оказалось более 1700 человек, деньги были собраны, книга сейчас хранится в фонде писателя, фотографии издания и списки жертвователей можно посмотреть на сайте НБФ.

Московская барышня в цвету
покоряет литературный Париж

Мария Шейкевич (правильно — Шайкевич) появилась на свет в знаменитом подмосковном селе Петровском-Разумовском, где ее отец, Самуил Соломонович Шайкевич (1842–1908), известный московский адвокат, художник-любитель, собиратель иностранной гравюры, имел собственный дом с огромным садом. В первой главе своих воспоминаний «В поисках исчезнувшего времени» (1935), название которых отчетливо перекликается с заглавием эпопеи Пруста, усиливая, правда, мотив безвозвратно потерянного существования, стареющая светская дама рассказала об этой безоблачной жизни в подмосковной тиши: добросердечная няня, ворчливый кучер, невинные детские забавы, сад, где у девочки был собственный уголок с миниатюрным гротом, грядками, клумбами, качелями.

Адвокат Шайкевич был человеком выдающимся: он снискал себе славу не только громкими делами и научными трудами по юриспруденции, но и одной из самых богатых в Москве коллекций западной графики, сам недурно рисовал, гравировал, был на короткой ноге со многими московскими искусствоведами, литераторами, художниками. В Калужском музее изобразительных искусств хранится картина Л. Пастернака «Портрет адвоката Шайкевича» (1891). На ней тщательно выписан сидящий в саду на скамейке уверенный в себе представительный мужчина в хорошем костюме, со шляпой в одной руке и сигарой в другой. В 1905 году, уже в Париже, адвокат написал превосходный портрет Л. Толстого, с которым встречался в бытность свою в Москве, и подарил его писателю с таким посвящением: «Слабое выражение высочайшего почитания. С. Шайкевич. Париж. 1905″; сейчас портрет хранится в Государственном музее Л. Н. Толстого.

Богатый особняк Шайкевича на Пречистенке, что соседствовал с Александро-Мариинским училищем, был выбран для размещения короля Саксонии Альберта, прибывшего со всей свитой на коронацию Николая II. С описания этой церемонии и последовавшей за ней трагедии начинаются воспоминания Марии Шейкевич. Причины, по которым преуспевающий московский адвокат и коллекционер решил перебраться вместе с многочисленным семейством в Париж, в точности неизвестны, но в том же 1896 году они обосновались в центре Парижа на улице Грез, в просторной квартире, которая, правда, была поскромнее московских хором. Мария, которой уже исполнилось двенадцать, продолжила образование в частной школе для девочек, занималась музыкой, рисованием. Отец легко вошел в круги парижских ценителей прекрасного, театралов, художников, свел знакомство с хранителями Национальной библиотеки Франции, посещал выставки, писал очерки о них в Gazette des Beaux-Arts, не забывал об аукционах, пополняя свою коллекцию.

Естественным образом в эти круги вошла и юная московская барышня. Хотя на известной пастели Феликса Бракмона (1833–1914) Марии уже за двадцать, в облике девушки в цвету поражает причудливое сочетание завуалированной ветрености, неброской кокетливости и сокровенной надломленности; странность этого сочетания усугубляется чуть утрированным японизмом наклона головы, цветовых решений и всей композиции картины. Матовое лицо, оживленное опущенными долу зелеными глазами, выглядит почти белоснежным в обрамлении ладно уложенной темно-каштановой шевелюры.

К моменту написания портрета Мария успела пережить пять лет несчастливого супружества:

1. Здесь и далее переписка Пруста цитируется по изданию: [Proust 1970–1994]; номера томов обозначены римскими цифрами, номера страниц — арабскими и даны в круглых скобках. Перевод с французского мой, если не указано иное.[↩]
2. Все факты биографии писателя приводятся, если не указано иное, по второму, дополненному и исправленному, изданию фундаментального труда Ж.-И. Тадье [Tadié 2022].[↩]
3. Мы отступаем от устоявшегося русского перевода названия романа по причинам, о которых нам уже случалось писать [Фокин 2020].[↩]
4. Именно так следовало бы переводить название первого тома эпопеи Пруста.[↩]