Не пропустите новый номер Подписаться
№6, 1990/Хроники

М. Горький. Последняя страница жизни

Мемуары современников запечатлели для нас последние мгновения жизни Пушкина, Гоголя, Достоевского, Льва Толстого и других корифеев литературы, внесли как бы завершающие штрихи в летопись бытия выдающихся деятелей отечественной культуры. Воспоминания, например, В. Даля заставляют каждый раз пережить вместе с автором последние дни жизни Пушкина, ощутить в трагические минуты прощания с ним духовную силу поэта.

Может показаться странным, но в мемуарной литературе о наиболее близком по времени классике М. Горьком мы не находим страниц, посвященных последним дням его жизни. Вошедшие в обиход сборники воспоминаний о Горьком (однотомник 1955 и двухтомник 1981 годов) отличаются неполнотой, неоправданной усеченностью, так как несут на себе печать своего времени. Досадные пробелы восполняют в какой-то мере воспоминания лечивших Горького врачей М. П. Кончаловского, Л. Г. Левина, А. Д. Сперанского, которые не вошли в эти издания и появлялись в периодической печати давно минувших лет1.

Поэтому несомненный интерес вызывают воспоминания первой жены писателя Е. П. Пешковой, секретаря Горького П. П. Крючкова, близких ему людей: исполнявшей также обязанности секретаря М. И. Будберг и медсестры О. Д. Чертковой, неотлучно находившихся при нем, бывших свидетелями последних дней его жизни2. Они вносят много нового и в наше представление о том, что происходило с Горьким и вокруг него в последние дни, и помогают противопоставить имеющимся на этот счет версиям и измышлениям свидетельства очевидцев.

Интересна сама история появления этих воспоминаний, которые длительное время были доступны только для узкого круга специалистов и теперь заговорили, включились в затянувшийся на многие десятилетия спор об обстоятельствах смерти Горького.

Черновые наброски воспоминаний Е. Пешковой были сделаны 8 июня 1936 года, в тот критический момент, когда Горький умирал и только благодаря усилиям врачей и О. Чертковой удалось продлить его жизнь на десять дней. Спустя несколько дней Екатерина Павловна много рассказывала о «чуде»исцеления Горького своим друзьям, и одна из знакомых Пешковой по Нижнему Новгороду, Ю. Н. Кольберг, записала ее рассказ об этом удивительном факте. В феврале 1939 года Пешкова отредактировала запись Кольберг и подготовила свою авторскую редакцию воспоминаний, сопроводив ее пояснением: «Записано Ю. Н. Кольберг с моих слов, когда я, приехав из Горок в Барвиху, рассказала об этом чуде возврата к жизни». Но и в дальнейшем Екатерина Павловна неоднократно возвращалась к своим воспоминаниям, уточняла многие детали и только в июне 1961 года, незадолго до своей смерти, завершила работу над ними.

Воспоминания М. Будберг, П. Крючкова и О. Чертковой были записаны с их слов А. Н. Тихоновым (Серебровым), верным другом, помощником Горького по издательским делам, который не был очевидцем последних его дней, но взял на себя труд сразу после смерти писателя записать воспоминания сначала Будберг и Крючкова, а впоследствии, в июле 1945 года, Чертковой.

Воспоминания Чертковой дают основание предполагать, что Тихонов, прежде чем записать их, познакомил ее с воспоминаниями Будберг и Крючкова для того, чтобы оживить в ее памяти события июня 1936 года. Это предположение подтверждается тем, что в воспоминаниях Чертковой содержатся критические суждения о некоторых фактах, о которых рассказывала Будберг.

В воспоминаниях этих близких Горькому людей во многом не совпадает воспроизведение отдельных подробностей, а в некоторых случаях противоречит друг другу. Нередко мемуаристы по-разному интерпретируют один и тот же факт.

Так, Будберг временное улучшение состояния Горького объясняла появлениями в Горках Сталина и сопровождавших его Молотова и Ворошилова, которые, по ее мнению, оказывали каждый раз благотворное влияние на самочувствие писателя и даже возвращали его к жизни. В довольно категорической форме она утверждала: «Умирал он, в сущности, 8-го и, если бы не посещение Сталина, вряд ли бы вернулся к жизни» 3.

Будберг мотивировала свою мысль наблюдениями такого рода: после третьего посещения членами правительства больного Горького «<…> в следующие дни ему стало лучше. Когда ему ставили клизму, он сердился: «Таких больных надо расстреливать». Очень хотел прочитать Конституцию, ему предлагали прочитать вслух, он не соглашался, хотел прочитать своими глазами. Просил положить газету с текстом Конституции под подушку в надежде прочитать «после». Говорил: «Мы вот тут занимаемся всякими пустяками (болезнью), а там, наверно, камни от радости плачут». Во время болезни почти не спал, всякий раз после сна чувствовал себя хуже, как будто все время держал себя страшным усилием воли. Доказательство – поведение в приезды Сталина. Ослабевала воля (во сне) – ослабевало здоровье.

16-го чувствовал себя хорошо, спросил М[арию] И[гнатьевну]: «Ну, кажется, на этот раз мы с вами выиграли битву?» «Выиграли», – отвечала М[ария] И[гнатьевна]. Умылся, попросил есть, ел с аппетитом и просил прибавить еды, но Липа4отказала: «Нельзя сразу так много есть». Ночью уснул. Во сне ему стало плохо. Задыхался. Часто просыпался. Выплевывал лекарство. Пускал пузыри в стакан. В горле клокотала мокрота, не мог отхаркивать. М[ария] И[гнатьевна] сказала: «А вы кашляйте… вот так». Пробовал, но не выходило. «А вы еще попробуйте… вот так». Наконец выплюнул мокроту. Стало легче. Пошла кровь, но это окружающих не пугало, у него всегда после кровохарканья наступало улучшение. В опасность не верили, предыдущие дни явно говорили о выздоровлении. Сон ухудшил его состояние, воля не работала. Начался бред. Сперва довольно связный, то и дело переходящий в логическую, обычную форму мышления, а потом все более бессвязный и бурный <…>»5.

Этот факт по-иному объясняла Черткова, которая рассказывала: после того, как состояние Горького было признано безнадежным, «…я вспомнила, как в Сорренто спасли А[лексея] Максимовича], впрыснув ему большую, недозволенную дозу камфары (20 кубиков). Я пошла к Левину и сказала: «Разрешите мне впрыснуть камфару 20 кубиков, раз все равно положение безнадежное». Без их разрешения я боялась. Левин посовещался с врачами, сказал: «Делайте, что хотите». Я впрыснула ему камфару. Он открыл глаза и улыбнулся: «Чего это вы тут собрались? Хоронить меня собираетесь, что ли?»В это время вошли Сталин и др. А[лексей] Максимович] говорил с ними как здоровый о книжке «История гражданской войны». Смеялся. Был как здоровый» 6.

Как видим, «чудо возврата к жизни»Горького 8 июня Черткова связывала с применением испытанного медицинского средства и ее доводы представляются убедительными тем более, что они совпадают с наблюдениями Е. Пешковой и П. Крючкова. Екатерина Павловна отметила, что уже после первого укола «состояние Алексея Максимовича заметно менялось, взгляд перестал быть затуманенным и далеким, синева рук сошла. Казалось, что каким-то сверхъестественным усилием воли Алексей Максимович возвращает себя к жизни» 7.Поэтому совсем не удивительно, что после следующих уколов на глазах присутствовавших совершилось «чудо возврата к жизни»Горького и, по свидетельству той же Будберг, прибывшие сразу после этого «члены Политбюро, которым сообщили, что Г[орький] умирает, войдя в комнату и ожидая найти умирающего, были удивлены его бодрым видом» 7.

О. Черткова оспаривает и то, что Горький во время болезни читал опубликованный в газетах того времени проект Конституции, подвергает сомнению свидетельства М. Будберг и А. Сперанского. Она вспоминала: «Про то, что А[лексей] Максимович] читал Конституцию и спрятал газету к себе под подушку, как написал Сперанский, – не помню. При мне этого не было. Если бы газета лежала под подушкой, я бы видела» 8. Черткова имела в виду напечатанные сразу после смерти Горького воспоминания Сперанского, в которых он писал: «С материалами и проектом новой Конституции он ознакомился еще в первые дни болезни и теперь восторженно говорил о них. Задыхаясь, прерывая свою речь вынужденными паузами, он постоянно возвращался к параграфам, касающимся прав гражданина, взаимных отношений национальностей и особенно к части, ясно и навсегда сформулировавшей положение женщины. «Вот мы тут с вами пустяками занимаемся, ненужным делом, а ведь теперь в стране, может быть, камни поют», – не раз повторял он ухаживавшим за ним лицам» 9.

Свидетельство Сперанского отразило атмосферу того времени и в общепринятом тоне призвано было убедить миллионы читателей в том, что Горький даже на смертном одре жил интересами страны и что, умирая,»ни разуза все время, – ни сравнительно здоровый, ни возбужденный, ни даже в бреду, – он ни слова не сказал о себе, ни разу не вспомнил своих так называемых личных дел» 10. Что касается того, что Горький «спрятал газету к себе под подушку», то об этом сообщила, как можно было убедиться, Будберг, а не Сперанский, и здесь Черткова ошибалась в выборе конкретного адресата.

Об интересе Горького к проекту Конституции «в промежутках между подушками кислорода»рассказал в одновременно опубликованных воспоминаниях и доктор Л. Левин, с тем, однако, обращающим на себя уточнением, что «он, конечно, не мог читать, но я ему показал газету, обещал сберечь и дать прочитать завтра» 11. Левин, следовательно, вносит «коррективу»в воспоминания Сперанского и подтверждает то, что рассказала Будберг.

Так прочитанные в целом воспоминания М. Будберг, П. Крючкова, Е. Пешковой, О. Чертковой и лечивших Горького врачей, дополняя друг друга, позволяют восстановить по отдельным деталям картину последних дней жизни писателя.

Приходится, однако, сожалеть, что рядом с Горьким у его изголовья в это время не оказалось человека, подобного В. Далю, – единомышленника, владеющего пером, чуткого к малейшим проявлениям личности одного из наиболее талантливых, интересных, сложных писателей начала XX столетия.

В зарубежной литературе не утихают споры об обстоятельствах смерти Горького и выдвигаются самые различные версии. Так, Густав Герлинг-Грудзинский в статье «Семь смертей Максима Горького» 12фиксирует наше внимание на множественности бытующих версий смерти писателя, но его попытка разобраться в этом вопросе, пожалуй, только уводит от истины. Автор некритически относится к различным гипотезам и выстраивает в один ряд подчас взаимоисключающие друг друга версии (от официальной до предполагаемого участия Сталина в насильственной смерти Горького), в которых как бы стирается грань между убедительными и неубедительными доводами, фактами и домыслами.

Одна из последних попыток такого рода принадлежит французскому исследователю Мишелю Никё, который мобилизует весь имеющийся в его распоряжении материал (в основном зарубежные издания), чтобы подвести к выводу о возможности насильственной смерти Горького, но его аргументация основывается на предположениях и догадках13.Так, например, Мишель Никё предполагает, что Горький незадолго до своей кончины стремился к личному контакту с Луи Арагоном, настойчиво приглашал его в Москву, чтобы сообщить нечто важное, но смерть помешала их свиданию. Это «нечто»могло, по мнению Мишеля Никё, прояснить подлинные обстоятельства смерти Горького, если бы встреча состоялась, но тайна, увы, осталась нераскрытой.

Сомневается автор и в достоверности опубликованных в нашей прессе материалов о болезни писателя, приведшей к смертельному исходу (бюллетени о ходе болезни, медицинское заключение о смерти М. Горького и др.).

За рамки предположений не выходят и суждения Н. Берберовой о причинах смерти Горького, хотя она неоднократно касается этой темы, но каждый раз в довольно уклончивой форме. «Кровохарканье, ослабление сердечной деятельности, а также двухстороннее воспаление легких кажутся, в свете прежних заболеваний Горького и застарелого туберкулеза, естественными причинами смерти – если не предположить, что Сталин ускорил ее» 14.

В наши дни в отечественной прессе тоже высказываются на этот счет различные соображения, что естественно, так как расширились возможности в изучении литературного процесса 20 – 30-х годов, сняты запреты на многие имена, темы и проблемы, что привело к переоценке ценностей. В газете «Аргументы и факты»был опубликован, в частности, материал А. Логинова, в котором он информирует о бытующих версиях смерти Горького15. Логинов останавливается на версии отравления его, опираясь на опубликованные в зарубежной литературе воспоминания бывшей заключенной сталинского лагеря Бригитты Герланд, немки по происхождению, которая услышала от находившегося в этом же лагере врача Д. Д. Плетнева историю отравления писателя конфетами.Поскольку воспоминания Б. Герланд дали повод для возникновения довольно распространенной и устойчивой версии, процитируем по ним рассказ Д. Плетнева: «Мы лечили Горького от болезни сердца, но он страдал не столько физически, сколько морально: он не переставал терзать себя самоупреками. Ему в Советском Союзе уже нечем было дышать, он страстно стремился назад в Италию. На самом деле Горький старался убежать от самого себя, – сказал Дмитрий Дмитриевич, – сил для большого протеста у него уже не было. Но недоверчивый деспот в Кремле больше всего боялся открытого выступления знаменитого писателя против его режима. И, как всегда, он в нужный ему момент придумал наиболее действенное средство.

На этот раз этим средством явилась бонбоньерка, да, красная, светло-розовая бонбоньерка, убранная яркой шелковой лентой. Одним словом – красота, а не бонбоньерка. Я и сейчас ее хорошо помню. Она стояла на ночном столике у кровати Горького, который любил угощать своих посетителей. На этот раз он щедро одарил конфетами двух санитаров, которые при нем работали, и сам он съел несколько конфет. Через час у всех трех начались мучительные желудочные боли; еще через час наступила смерть» 16.

А. Логинов называет эту версию «субъективной»в том смысле, что она не была «подкреплена документами», но рассматривает ее в ряду других и привлекает к ней внимание читателей.

Автор другой публикации, О. Пономарев, опирается на свидетельство Герланд, чтобы аргументировать показания Г. Ягоды на процессе 1938 года о насильственной смерти Горького17. В качестве средства отравления Горького в статье этого автора называется уже не бонбоньерка с конфетами, а «коробка засахаренных фруктов», что говорит о весьма «вольном»пересказе воспоминаний Бригитты Герланд. Этому «вольному»пересказу Пономарев остается верен и тогда, когда приводит для убедительности своих доводов «свидетельство»Е. Пешковой в беседе с американским литературоведом Даном Левином. Эмоциональная реплика Пешковой, вызванная вопросом о причинах смерти писателя («Не спрашивайте меня об этом! Я трое суток заснуть не смогу, если буду с вами говорить об этом»), дает основания автору для необоснованного вывода о насильственной смерти Горького18.

Читателю важно знать, что версия Бригитты Герланд не только не подкреплена фактами, но и противоречит всему тому, что нам теперь известно об обстоятельствах смерти Горького из свидетельств таких очевидцев, как М. Будберг, П. Крючков, Е. Пешкова и О. Черткова. Более того, мы сейчас знаем не только о реабилитации Л. Левина и Д. Плетнева, обвинявшихся в неправильном лечении Горького, но и заключение специальной комиссии, которая в результате медицинской экспертизы пришла к выводу о том, что диагноз и лечение были правильными19. С этим выводом согласился в своей книге академик Е. Чазов, отдав должное знаниям, эрудиции и врачебному мышлению лечивших Горького врачей20.

Теперь установлено, что Д. Плетнев был расстрелян в 1941 году и, следовательно, не мог в 1948 году рассказать Бригитте Герланд историю об отравлении Горького21. А что касается конфет, то Марфа Максимовна Пешкова, научный сотрудник Музея А. М. Горького, вспоминает, что дедушка не любил шоколадных конфет, не ел их, а щедро одаривал ими внучек.

И наконец, в Архиве А. М. Горького сохранились воспоминания Плетнева, написанные, по всей вероятности, в 1936 году, после смерти Горького, которые тоже являются серьезным аргументом против версии Б. Герланд. Воспроизводим их полностью:

«Горького я знал 10 лет. За это время он перенес 5 воспалений легких. Предпоследнее, года три тому назад, было очень тяжелым, когда он с трудом выкарабкался. Непрерывно Горького наблюдал не только как врач, но и уже как его друг д-р Л. Г. Левин. В периоды воспалительных процессов я его всегда видел и неоднократно привлекались к консультации Шервинский, Кончаловский, Хольцман и Никитин. Заболел А[лексей] М[аксимович] легкой формой гриппа последний раз, которая быстро дала вспышку воспаления легких. Первое гнездо воспаления затихло, наступило улучшение, новая вспышка воспаления его убила. Для нас, врачей, кто его хорошо знал, было ясно, что выдержать он уже не сможет, так как фактически он давно уже дышал только нижними долями своих легких. Верхние доли были настолько изменены прежним туберк[улезным] процессом, на почве которого развились рубцы и расширение бронхов (бронхоэктазы), что они уже не представляли из себя дыхательной поверхности, поэтому когда были захвачены воспалением нижние доли, то он уже не в состоянии был восполнять дефект необходимого воздуха. Во время болезни А[лексей] М[аксимович] дышал непрерывно кислородом, до 100 подушек в день.

Угас он без больших страданий в последние сутки, ибо его мозг уже был отравлен как инфекцией, так и угольной кислотой благодаря плохой вентиляции легких. Вскрытие до мелочей подтвердило, до мелочей, весь прижизненный диагноз.

Оглядываясь на прошлое, можно только удивляться, как Горький прожил несколько лет с такими легкими. При таких условиях он мог жить зиму только на юге, питаясь морским воздухом (Италия – Капри и Крым), и летом в сосновом лесу. Только то внимание и любовь к нему, которыми он был окружен как со стороны правит[ельст]ва, так и со стороны лечивших его врачей, отдававших ему все свои силы, могли объяснить то обстоятельство, что он прожил, и не только прожил, но и работал, последние три года.

Главное медицинское наблюдение имел над ним Л. Г. Левин. Помимо тяжелых заболеваний я его несколько раз видел вместе с д-ром Левиным как в Москве, так и в Крыму. Как пациент он всегда был послушен, добродушно острил и там, где медицина не помогала, не вносил в это, как часто бывает, известного момента к недоверию.

Ценя вообще науку, он ценил и медицину не только как помощь человеку, но и как научную дисциплину.

Почувствовав облегчение после первого улучшения, у А[лексея] М[аксимовича] появились неизменные черты оптимизма и»он стал даже разговаривать о своих планах. Д. Плетнев» 22.

Как видим, воспоминания, принадлежащие перу Плетнева, дают иное представление о последнем заболевании Горького и ничего общего не имеют с теми «мучительными желудочными болями», которые, по версии Б. Герланд, были вызваны отравлением и за два часа решили его участь. Плетнев подчеркивает закономерный исход болезни Горького, и поэтому важно еще раз повторить сказанное им о последних часах жизни писателя: «Угас он без больших страданий в последние сутки, ибо его мозг уже был отравлен как инфекцией, так и угольной кислотой благодаря плохой вентиляции легких». Вывод Плетнева совпадает с мнением других лечивших писателя врачей. Л. Левин, например, отмечает те же симптомы болезни Горького: «Алексей Максимович страдал и физически, и морально, – пишет он. – Ему нечем было дышать. Весь его организм испытывал острый недостаток кислорода. Нам приходилось давать ему свыше ста подушек кислорода в сутки. И все-таки он не в состоянии был лежать, а должен был свою тяжкую болезнь переносить сидя или полусидя в постели. Его сердце не в состоянии было справляться с инфекцией и воспалительным процессом в легких. Семнадцать дней и ночей мы поддерживали слабеющую деятельность его сердца целым рядом сердечных средств. Для введения этих средств нам приходилось ему делать по нескольку десятков впрыскиваний в сутки» 11.Воспоминания М. Кончаловского касаются в основном последних двух дней жизни Горького, но и они подтверждают общий диагноз всех лечивших писателя врачей: «За два дня до смерти Горький почувствовал значительное облегчение. Появилась обманчивая надежда, что и на этот раз его могучий организм справится с недугом. Однако 17 июня утром внезапно наступило у него обильное кровохарканье и деятельность сердца резко начала падать, он впал в бессознательное состояние, и уже 17 утром было видно, что близится роковой финал. В день смерти Горького пульс и дыхание у него были очень слабыми, и на наших глазах последовала смерть великого писателя от остановки сердца, что подтвердилось и на вскрытии» 23.

Хочется обратить внимание на то, что свой диагноз Кончаловский подкрепляет данными вскрытия. И Плетнев, как бы предчувствуя драматическое развитие последующих событий, делает акцент на этом существенном обстоятельстве. «Вскрытие до мелочей подтвердило, до мелочей, весь прижизненный диагноз», – пишет он.

Все врачи отдавали должное мужеству больного. Кончаловский констатирует: «Страдания он переносил необыкновенно стоически и терпеливо. Упадка духа у него не наблюдалось».

Поразительное самообладание Горького, перенесшего два года тому назад смерть сына, отмечал Сперанский: «Так же Алексей Максимович умер и сам. Просто, как если бы исполнял настоятельную обязанность» 24.

Воспоминания современников, как и материалы последнего времени, связанные с реабилитацией врачей, дали возможность накопить немало аргументов в пользу версии о естественной смерти Горького, но было бы, однако, преждевременным полагать, что все ясно и пора ставить точку. Специалистам и всем, кто по-настоящему заинтересован в выяснении подлинных обстоятельств смерти Горького, еще предстоит многое обнаружить, исследовать, доказать.Воспоминания воссоздают полную драматизма картину последних дней жизни Алексея Максимовича, заставляют уверовать в силу его угасающего, но могучего духа. Вместе с предсмертными записями писателя (они опубликованы в 10-м томе Полного собрания сочинений М. Горького – «Варианты к художественным произведениям») они позволяют понять, что его мысль продолжала жить в созданном им мире образов и идей, творческих начинаний и одновременно с суровой беспощадностью фиксировать собственные ощущения на грани жизни и смерти. Одна из сохранившихся записей, сделанная под диктовку Горького, позволяет понять состояние автора «Жизни Клима Самгина»за несколько дней до рокового финала, оценить совершенный им ценой невероятных усилий творческий подвиг: «Конец романа – конец героя – конец автора».

Факты показывают – это сохранила память Пешковой, Крючкова, Будберг и Чертковой, – что самопознание продолжалось до последней минуты жизни Горького. Эти свидетельства опровергают мнения о том, что Горький перед кончиной «ни слова не сказал о себе»(А. Сперанский) и что «все его мысли были не в спальне, а в Москве, в Кремле»(Л. Левин). В них можно найти наблюдения другого рода, которые позволяют лучше понять его в момент расставания с жизнью, ощутить одновременно и силу его духа, и трагизм его бытия.

Умирая, Горький не боялся смерти. Скорее доминировала, как вспоминают мемуаристы, другая тональность: усталость, затаенная грусть о невосполнимых радостях жизни, вечном обновлении природы.

  1. См.:М. Кончаловский, Последние дни А. М. Горького. – «Литературная газета», 20 июня 1936 года;Л. Левин, Последние дни. – «Известия», 20 июня 1936 года; «Последние дни жизни А. М. Горького. Беседа с профессором А. Сперанским». – «Правда», 20 июня 1936 года.[]
  2. Исследование доктора филологических наук В. С. Барахова, заведующего Архива А. М. Горького Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР, в сокращенном варианте было опубликовано в «Литературной газете»(12 июля 1989 года). Журналу «Вопросы литературы»автор предоставил полный текст своей работы. – Ред. Архив А. М. Горького, фонд Е. П. Пешковой.[]
  3. Цит. по ст.:В. С. Барахов, А. М. Горький. Последние дни жизни. Свидетельства очевидцев и недоказанные версии. – «Литературная газета», 12 июля 1989 года.[]
  4. О. Д. Черткова(1878 – 1951) – медсестра, друг семьи Пешковых.[]
  5. Архив А. М. Горького, МОГ 2 – 48 – 5.[]
  6. Цит. по ст.:В. С. Барахов, А. М. Горький. Последние дни жизни… – «Литературная газета», 12 июля 1989 года.[]
  7. Там же.[][]
  8. Архив А. М. Горького, МОГ 13 – 58 – 1.[]
  9. »Последние дни жизни А. М. Горького. Беседа с профессором А. Сперанским». – «Правда», 20 июня 1936 года. []
  10. »Последние дни жизни А. М. Горького…»– «Правда», 20 июня 1936 года. []
  11. Л. Левин, Последние дни. – «Известия», 20 июня 1936 года.[][]
  12. См.: «Континент», 1976, N 8.[]
  13. Мишель Никё, К вопросу о смерти М. Горького. – «Минувшее», Париж, 1988, N 5.[]
  14. Н. Берберова, Железная женщина. Рассказ о жизни М. И. Закревской-Бенкендорф-Будберг, о ней самой и ее друзьях, Нью-Йорк, 1981, с. 269. Во время встреч с москвичами в сентябре 1989 года Н. Берберова, отвечая на вопросы о причинах смерти Горького, не добавила ничего нового к тому, о чем писала в своих книгах.[]
  15. Ответ А. Логинова читательнице Е. Кадильниковой. – «Аргументы и факты», 6 – 12 января 1989 года. []
  16. Б. Герланд, Кто отравил Горького? (рассказ проф. Плетнева). – «Социалистический вестник», 1954, N 6, с. 109.[]
  17. См.:О. Пономарев, Путь вниз. Жизнь и смерть Генриха Ягоды. – «Ленинградский рабочий», 21 июля 1989 года.[]
  18. Высказывание Е. Пешковой приводится нами не в произвольной интерпретации О. Пономарева, а по статье М. Никё в альманахе «Минувшее»(с. 328) и книге Н. Берберовой «Железная женщина…»(с. 303).[]
  19. См.: «Медицинская газета», 15, 17, 22, 24 и 29 июня 1988 года.[]
  20. См.:Е. И. Чазов, Очерки диагностики, М., 1988.[]
  21. См.: Виктор Тополянский, Он слишком много знал… О драматической судьбе профессора Плетнева. – «Литературная газета»,15 июня 1988 года; Полковник юстицииБ. Плеханов,А. Манн, Доктор Плетнев. – «Медицинская газета», 24 июня 1988 года;В. И. Бородулин,В. Д. Тополянский, Дмитрий Дмитриевич Плетнев. – «Вопросы истории», 1989, N 9.[]
  22. Архив А. М. Горького, МОГ 11 – 42 – 1. []
  23. М. Кончаловский, Последние дни А. М. Горького. – «Литературная газета», 20 июня 1936 года.[]
  24. А. Сперанский, М. Горький и организация ВИЭМ. – «Известия», 24 июня 1936 года.[]

Цитировать

Барахов, В. М. Горький. Последняя страница жизни / В. Барахов // Вопросы литературы. - 1990 - №6. - C. 182-206
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке