№4, 1987/Жизнь. Искусство. Критика

История против антиисторизма

Вспоминается казус, послуживший Константину Симонову поводом для статьи, которой суждено было стать одной из его последних газетных публикаций. Называлась она «Об одном странном открытии» («Литературная газета», 24 мая, 1978 года), а речь в ней шла о том, как историк С. Семанов в книге статей и очерков «Сердце Родины» (М., 1977), «критически отозвавшись о созданном в двадцатые годы проекте так называемой «Башни Татлина» как об «этаком агрессивно-угловатом веретене, кособоко нацеленном в небо»… сразу же вслед за этим поспешил сообщить своим читателям, что «Татлин благополучно эмигрировал». Дело не в споре о «Башне Татлина» – памятнике III Интернационалу, разъяснял К. Симонов, а в добром имени художника, графика, скульптора, заслуженного деятеля искусств РСФСР. И вопрошал в комическом недоумении: «Как же теперь быть, если верить нашему историку? Как быть мне, писавшему о театральных работах Татлина, которые он делал в 40-е годы в Москве вместе с Кедровым и Товстоноговым?» Как быть другим литераторам, авторам воспоминаний о встречах с Владимиром Евграфовичем и в довоенные и в послевоенные годы? «И, наконец, если опять-таки поверить нашему историку, что Татлин – эмигрант, как должны себя чувствовать сейчас те ребята из профессионально-технического горьковского училища, которые, как об этом писала «Правда», своими руками сделали новую модель «Башни III Интернационала», ныне стоящую в Музее архитектуры имени Щусева в Москве? Ироничные по форме вопросы таили глубокий, серьезный смысл. «Любому человеку, – продолжал К. Симонов, -может нравиться один художник и не нравиться другой. Но никому, а уж тем более историку, не подобает по собственному усмотрению отправлять неугодную ему в искусстве личность в мнимую эмиграцию из родной страны». Высокое патриотическое чувство, к которому то и дело взывает С. Семанов в своей книге, как раз «и должно было бы остеречь автора от, мягко говоря, неаккуратного обращения и с историей советского искусства, и с личными судьбами его создателей»1. Увы, не остерегло: «методика», которой следовал автор книги, оказалась сильнее. Призывом поделиться публично ее «секретом» и завершал К. Симонов полемическую статью.

Призыв не был услышан, да скорее всего вряд ли и рассчитывал автор на ответ, ибо кто же по собственной воле станет раскрывать механизм вульгаризаторской мысли, предпочитающей точному знанию фактического материала (или хотя бы перепроверке его общедоступными сведениями, зафиксированными в массовых энциклопедических изданиях) холостые обороты собственных стереотипов: если художник – «левый», «авангардист», то куда еще деваться ему, как не в эмиграцию, и где заканчивать жизнь, если не на чужбине?..

Таким упрощенным взглядам на историю советской культуры и жизненные, творческие судьбы ее деятелей и создателей решительно противостоит всей направленностью, характером и пафосом исследования фундаментальный труд коллектива историков, посвященный первому послеоктябрьскому десятилетию культурной революции в СССР2. Отмеченный интенсивными «поисками решения сложных вопросов теории и практики культурного строительства» (82), этот начальный этап становления и развития новой духовной культуры социализма на десятилетия вперед предопределил ее основополагающие черты, типологические особенности, которые, как подтверждает опыт культурного строительства в странах мирового социалистического содружества, «носят всеобщий характер, и к ним применим критерий повторяемости» (24). Кристаллизация этих особенностей показана на огромном фактическом материале, позволяющем, согласно авторскому определению феномена духовной культуры, выявить и проследить ее основные социальные функции: познавательно-творческую, просветительно-воспитательную и организационно-практическую. Своим нерасторжимым триединством они охватывают магистральные направления духовной жизнедеятельности общества, и не чем иным, как их выразительной спецификой, продиктованы структура и композиция труда, многопроблемное и многоаспектное содержание глав-разделов, предлагающих широкие концептуальные обобщения. В монографии подробно освещены такие взаимосвязанные процессы, как формирование системы партийно-государственного руководства культурным строительством и создание материальной базы культуры, общекультурный подъем народа и становление нового типа политической культуры, формирование социалистической интеллигенции и развитие науки, литературы, искусства, духовное возрождение народов СССР и начало социалистической интернационализации их культур. Избегая обезличенного взгляда на эти проблемы и процессы, авторы не упускают случая энергично подчеркнуть значительность личного вклада, который внесли в становление и развитие социалистической культуры А. В. Луначарский и Н. К. Крупская, В. В. Боровский и П. И. Лебедев-Полянский, В. П. Полонский и А. К. Воронский, Ю. М. Стеклов и М. Н. Покровский, М. Горький и другие партийные, государственные, общественные деятели, активные организаторы просвещения и образования, видные представители науки, литературы, искусства. Завершает книгу глава об изменениях в духовном облике народных масс как наглядном, внушительном выражении итогов первого десятилетия в истории советской социалистической культуры.

Представив, таким образом, монографию в целом, хочу далее оговориться, что пишу не рецензию на нее, а нечто вроде методологических и отчасти полемических заметок на полях, вызванных желанием соотнести сопредельную проблематику исторической и литературоведческой науки, взглянуть на материал и выводы историков глазами литературного критика, поразмышлять о них вслух в русле своих профессиональных интересов. Естественно, что из многих и разных проблем, поднятых и освещенных авторами, выделю преимущественно те, что прямо или опосредованно связаны с историей советской многонациональной литературы, а среди них раньше и прежде всего – теоретические и методологические проблемы, ставшие в литературной критике 70 – 80-х годов плацдармом острых споров и столкновений.

Начать с исходных обоснований непреходящего научного, универсального методологического значения ленинской теории «двух наций» и «двух культур» в классово антагонистическом обществе. Сомнения в ее неослабной действенности и после победы Великого Октября, в условиях социалистического строительства, манифестально заявленные в начале 70-х годов работой Л. Ершова и А. Хватова «Листья и корни», с течением времени стали для части литературной критики своего рода программной установкой, получившей крайнее выражение и в опубликованных «Нашим современником» статьях А. Кузьмина (1982, N 4; 1985, N 3, 9), и в книгах, вернее, одной книге С. Лыкошина, вышедшей под двумя разными названиями «Сердце у нас одно» (М., 1984) и «За белой стеной» (М., 1984). Четкие социальные критерии, точные классовые ориентиры «двух наций» и «двух культур» носили, согласно авторским крайне произвольным, вкривь и вкось толкованиям ленинских текстов, не всеобъемлющий, общетеоретический и общеметодологический характер, а временный и локальный, вызванный утилитарными соображениями. Не научная концепция, не программная установка большевистской стратегии в национальном вопросе и культурной политике, а всего лишь тактический маневр, полемический прием, сиюминутный лозунг, выдвинутые в ответ оппоненту, националисту-бундовцу, и затем пересмотренные, снятые самим В. И. Лениным в послеоктябрьских работах. Нас пытаются уверить, писал по этому поводу Н. Потапов, будто после победы Великого Октября подход В. И. Ленина «к национальной культуре, к наследованию ее ценностей стал совсем иным и речь им велась уже о «всей» культуре. Не только не продуктивны, но и не состоятельны эти попытки – путем манипулирования цитатами – «подправить» Ленина Лениным, изъять из нашего методологического арсенала идеи, выросшие не из преходящих потребностей момента, а из самого духа его учения, из его революционно-классовой сути»3. И тем самым, добавлю, подкрепить Лениным собственный антиисторизм, отыскать в ленинском философском и эстетическом наследии, разъятом на «до» и «после», научные основания ненаучной доктрины «единого потока» национальной культуры.

Об этом много и остро говорилось на VIII съезде писателей СССР в докладах В. Озерова, Л. Новиченко, в ряде других выступлений на секционном заседании, посвященном проблемам литературной критики и литературоведческой науки. Но вот уже после съезда в журнале «Москва» появилась статья В. Кожинова «Уроки истории. О ленинской концепции национальной культуры», где с прежним упорством провозглашаются те же идеи: «Итак, если в 1913 году В. И. Ленин настаивает на том, что из национальной культуры капиталистического общества надо взять только «зачатки» сумевших развиться в ней демократических и социалистических элементов, то в 1919 году он говорит о безусловной необходимости «взять все то, что есть в капитализме ценного»4. Выделяя последнее слово, как, казалось бы, не увидеть в нем критерия, ясно и четко указывающего на отнюдь не безразборное наследование победившей пролетарской революцией старой буржуазной культуры? Не тут-то было, однако: вопрос о критериях, то есть сознательном отборе, критической переоценке дореволюционного научного и культурного наследия, последующей оговоркой автора статьи попросту снимается. «Необходимо обратить внимание на тот факт, что В. И. Ленин как бы ставит знак равенства между понятиями «ценное» и «культура». Это вполне понятно, ибо культура по самой своей сути ценностное явление; то, что не обладает ценностью, есть только претензия на культуру, иначе говоря, псевдокультура. Утверждая необходимость «взять всю культуру, которую капитализм оставил», В. И. Ленин имеет в виду все явления науки, искусства и т. д., обладающие реальной ценностью»4.

Силлогизм стоит того, чтобы его перепроверить. Не только культурологически – взывая к истории отечественной и мировой литературы, научной и общественной мысли, знающей множество явлений, которые выпадают из ценностного ряда национальной культуры. Некоторые из них охарактеризованы в таких ленинских работах разных, дореволюционных и советских, лет, как «От какого наследства мы отказываемся?», «О «Вехах», «Критические заметки по национальному вопросу», «О национальной гордости великороссов», «Задачи союзов молодежи». «О значении воинствующего материализма». Не менее, если не более, поучительна перепроверка текстуальная, соотносящая то, что действительно сказано Лениным, с цитатными усечениями, которые, не смущаясь пестротой многоточий, приводит критик-интерпретатор. Случайно ли, обращаясь к знаменитой ленинской речи на III съезде комсомола, он опускает как раз те ее принципиальные положения, которые ориентировали молодое поколение рабочих и крестьян не на «простое книжное усвоение» научных и культурных знаний, а на их творческую переработку, критическую переоценку? «Нам не нужно зубрежки, но нам нужно развить и усовершенствовать память каждого обучающегося знанием основных фактов, ибо коммунизм превратится в пустоту, превратится в пустую вывеску, коммунист будет только простым хвастуном, если не будут переработаны в его сознании все полученные знания. Вы должны не только усвоить их, но усвоить так, чтобы отнестись к ним критически, чтобы не загромождать своего ума тем хламом, который не нужен, а обогатить его знанием всех фактов, без которых не может быть современного образованного человека. Если коммунист вздумал бы хвастаться коммунизмом на основании полученных им готовых выводов, не производя серьезнейшей, труднейшей большой работы, не разобравшись в фактах, к которым он обязан критически отнестись, такой коммунист был бы очень печален. И такое верхоглядство было бы решительным образом губительно»5. Где же здесь пресловутый «знак равенства» между понятиями «ценное» и «культура»? Не Ленин «ставит» его в послеоктябрьских статьях и выступлениях, а критик, своевольно толкующий их в угоду заданной концепции…6 Убедительнейшее подтверждение методологической несостоятельности, теоретической бесплодности мистификаций и ухищрений, выдающих волюнтаристские приемы «ребяческого субъективизма», – живая практика культурного строительства в первое десятилетие Советской власти. Недекларативный призыв авторов коллективного труда «Великая Октябрьская социалистическая революция и становление советской культуры» не витать «в эмпиреях философских абстракций», «немножко приземлиться» (17), стать на твердую почву реальности последовательно подкреплен развернутым конкретно-историческим анализом многосложных процессов социального и духовного развития, противоречивых тенденций и явлений действительности. «Такой дикой страны, в которой бы массы народа настолько были ограблены в смысле образования, света и знания, – такой страны в Европе не осталось ни одной, кроме России»7, – говорил Ленин о трагических последствиях самодержавной политики царизма в области культуры. Эта суровая историческая реальность предопределила после Великого Октября программный диапазон культурной революции в ленинском понимании: «дружным, организованным напором» сломать «стену темноты и невежества», «взять «с бою» необходимые знания, необходимую цивилизацию8.

Множество фактов, изученных и систематизированных учеными-историками, воспринимаются документально удостоверенными свидетельствами общенародного подъема, революционного порыва трудящихся, массового энтузиазма, на который опиралось движение за ликвидацию безграмотности, создание, в противовес старой сословной, новой единой трудовой школы, правительственные мероприятия по сбережению и охране культурных памятников, осуществление ленинского плана монументальной пропаганды, другие общегосударственные преобразования в сфере просвещения и культуры. Инициатива, энтузиазм рабочих и крестьянских масс гарантировали широкую поддержку курсу на культурную революцию, начертанному на VIII съезде РКП (б) во второй партийной программе: «… открыть и сделать доступными для трудящихся все сокровища искусства, созданные на основе эксплуатации их труда и находившиеся до сих пор в исключительном распоряжении эксплуататоров», «дать фактическую возможность пролетариям и крестьянам воспользоваться высшей школой»9. Первым условием успешного достижения цели становилось скорейшее устранение объективного противоречия «между величием поставленных задач и нищетой не только материальной, но и культурной» 10.

В рассматриваемый период и без того острое противоречие еще более обостряла напряженная борьба «двух культур», которая шла в жизни и сознании масс, поднятых к активному социальному творчеству в истории, но не свободных от воздействия буржуазной, и особенно мелкобуржуазной, идеологии. В этом смысл ленинских предупреждений об опасности навязать победителям культуру побежденных, чья наступательность значительно облегчалась тем, что строительство новой культуры сдерживал ряд факторов, и главным образом низкий образовательный уровень миллионных масс трудящихся, крайняя малочисленность компетентных кадров. Образования, знаний недоставало не только рядовым участникам революции, но и «тому слою коммунистов, который управляет»11. Политическая победа пролетариата в революции, подчеркнуто в этой связи авторами монографии, «не означала еще победы в области культуры. Наряду с ростками новой культуры продолжала существовать еще культура эксплуататорских классов. Более того, в силу определенных исторических условий эта культура была способна сохранять сильные позиции в течение длительного времени… В развернувшемся после революции противоборстве двух культур и двух идеологий победа социалистической культуры и коммунистической идеологии могла быть достигнута только под руководством Коммунистической партии и при всемерном содействии социалистического государства. Только партия рабочего класса была в состоянии придать культуре, всему процессу культурного строительства новое идеологическое содержание» (59). Из этого ключевого тезиса прорастает самостоятельный тематический мотив, проведенный через всю книгу. Мотив устремленного, динамичного поиска таких путей, методов и форм строительства социалистической культуры, которые обеспечивали бы как демократизацию духовной жизни, так и идеологический контроль над деятельностью культурных учреждений, планируемой и финансируемой государством. Гибкая, эффективная система партийно-государственного руководства культурой складывалась постепенно, в процессе неустанных проб, перепроверяемых практическим опытом работы, исправления допущенных ошибок, противодействия равно вредным установкам на стихийный самотек культурного развития и его искусственное форсирование. Так, наметившаяся в первые послеоктябрьские годы тенденция к чрезмерной децентрализации была «своеобразной реакцией на бездушно-бюрократический централизм старой государственной машины» (64), но, чреватая опасностью местничества и сепаратизма, вошла в противоречие с принципами социалистической государственности.

Противоречила им и обратная крайность административно-волевых решений, получивших преимущественное распространение «в пролетарском литературно-художественном движении… В приверженности к ним сказывались и живучесть «военно-коммунистической» идеологии и практики, и кажущаяся эффективность перенесения форм и методов политической борьбы в сферу культурной жизни, и иллюзорность достижения целей культурной революции наикратчайшим путем и сверхускоренными темпами, и отрицательные последствия «ортодоксальной ограниченности», и просто недостаток общей культуры» (89).

С таких кастовых позиций предпринимались частые атаки на Наркомпрос и лично на Луначарского. В обязанность Наркомпросу вменялась выработка «единой точки зрения» на явления литературы и искусства, «единообразной оценки художественного творчества» (87). Ставилась в вину поддержка писателей-«попутчиков», дореволюционных театров. Со страниц журнала «На посту» раздавались грозные обвинения в том, что Наркомпрос не следует «выдержанной, пролетарской линии в литературе», попустительствует «белогвардейским, реакционным и контрреволюционным литературно-художественным течениям». С нынешнего расстояния десятилетий – «броская воинственная фраза» (87 – 88). В тогдашних условиях – узкая, ограниченная позиция, агрессивно претендующая на монопольное выражение общественного мнения, но догматически ориентированная, как писал Луначарский о разрушительной «напостовской» критике, не на «широкую дорогу», умеющую «использовать все продукты живой жизни для нашего строительства», а на «геометрическую линию», где «сразу все получает привкус беспощадной борьбы мелкой секты, которая для защиты своих сектантских интересов взяла в руки такой огромный меч, как партийная ортодоксия»12.

Показательный пример. Один из многих, приведенных в подтверждение обобщающего вывода о том, что после победы Великого Октября партия и Советское государство безоговорочно отвергли не только «фальшивые буржуазные идеи о невмешательстве государства в дела культуры, всякого рода мелкобуржуазные теории о пользе анархии в культурной жизни. Не менее решительно преодолевались заблуждения той части советских работников, которые полагали, что все проблемы культуры могут и должны быть решены в кратчайший исторический срок методом «красногвардейской» атаки. Учитывая специфику духовного производства, а также реальное состояние культурной жизни Советской республики, партия и государство решали вопросы о методах руководства и темпах культурного строительства глубоко диалектически, с тщательным учетом конкретно-исторических условий и обстоятельств, придерживаясь принципа революционной постепенности. Уверенное в своей исторической правоте, пролетарское государство было преисполнено решимости вести на культурном фронте борьбу бескровную, средствами демократическими, прибегая к мерам насильственным лишь в той мере, которая диктовалась революционной необходимостью, сопротивлением свергнутых эксплуататорских классов» (66).

Надежным, точным ориентиром на этом главном направлении культурного строительства была ленинская непримиримость к «комчванству», командному «указательству», левосектантским представлениям о гегемонии пролетариата в культуре по принципу «патронов не жалеть, пленных не брать» («На посту») (88), волюнтаристским призывам к «взятию Перекопов в культуре». «Ломайте поменьше!» (66), «В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего»13, – такие советы, предостережения Ленина нацеливали руководящих и рядовых деятелей культурного фронта на настойчивую, но терпеливую, упорную, но долгую работу.

Однако неверно было бы толковать подобные высказывания, диалектически учитывающие эстетическую специфику культуры, в духе безбрежного плюрализма. Не он был действительной альтернативой кастово-догматическим, вульгарно-социологическим позициям, а подлинно классовое, последовательно социальное понимание задач культурной политики. Многоразличные звенья партийно-государственного руководства культурой – взаимосвязанные компоненты общественно-политического, законодательно-правового, организационно-управленческого порядка – могли нормально функционировать лишь на основе определенных принципов. Важнейший из них – ленинский принцип партийности, предусматривающий такую постановку «дела просвещения, как в политико-просветительной области вообще, так и специально в области искусства», которая была бы «проникнута духом классовой борьбы пролетариата за успешное осуществление целей его диктатуры…»14.

Намеренно следую частым обращениям авторов к ленинским текстам, чтобы подчеркнуть значение методологического урока исторического труда, крайне поучительного для литературоведческой науки и особенно литературной критики. Наследие Ленина – не сумма цитатных высказываний, но целостная система философских, политических, эстетических воззрений. Призыв учиться коммунизму, овладевать знаниями в речи на III съезде комсомола неотделим от указаний на неослабную действенность революционно-демократических и диалектико-материалистических традиций общественной и научной мысли в статье «О значении воинствующего материализма», и обе эти работы в общем контексте других теоретических трудов, политических докладов и речей, статей и писем, резолюций и директив, заметок и набросков являются программными документами социалистического созидания в сфере культуры. Так же неотторжимы ленинские принципы партийности и народности литературы и искусства и социально-классовые критерии «двух наций» и «двух культур»: в органичном единстве друг с другом они составляют незыблемое достояние философской и эстетической теории, творчески претворенной в практической деятельности по осуществлению культурной революции.

Одно из магистральных ее направлений – освоение культурного наследия. Широкий доступ, свободное приобщение к нему народных масс встретили противодействие двух крайних тенденций, в напряженной идейной борьбе с которыми победила ленинская концепция социалистической культуры как культуры нового типа, преемственно наследующей все лучшее в духовном достоянии минувших десятилетий и веков. Первая тенденция восходила к троцкистской точке зрения, не признававшей за победившим пролетариатом способности к самостоятельному культурному творчеству, отодвигавшей перспективы социалистической культуры в отдаленное будущее «мировой революции» и потому ориентированной на бесконтрольное отношение к наследию, с усвоением которого задачи культурного строительства объявлялись бы исчерпанными. «Не менее, а может быть, более опасной» (126), подчеркнуто в главе «Революция и культурное наследие», была тенденция нигилистического отрицания наследия, которую питали догматизм и вульгаризация сначала пролеткультовского, затем рапповского толка. Очевидная ошибочность установок на изолированную «пролетарскую» культуру и науку, доходивших до нелепого требования заменить новой «пролетарской геометрией» (127) старую буржуазную, вряд ли нуждается сегодня в серьезных обличениях, но социальная природа, гносеологические корни, идеологические предпосылки нигилизма требуют вдумчивого анализа. (Хотя бы для того, чтобы показать беспочвенность нынешнего поветрия на уличения в «нигилизме» всех и каждого, кто понимает прошлое не в духе сторонников «единого потока».) Этим сильна глава. Всего лишь праведный, задним числом, гнев на отечественных «докторов Карлштадтов» (128), занимавших подчас, как замечено в ней, высокие государственные и партийные посты, охотно и шумно подвизавшихся в публицистике, чаще и больше скользит по поверхности явлений, не проникает в их глубинную суть. А суть заключалась в том, что одной из теоретических основ нигилизма являлось смешение понятий «культура» и «идеология», «искусство» и «политика», «литература» и «классовая борьба». Не признавая за литературой и искусством творческой самостоятельности, пренебрегая их художественной спецификой, некоторые теоретики Пролеткульта и РАППа «пришли к выводу, что идеология шире культуры, что постановка вопросов идеологии может в той или иной степени заменить разработку проблем культуры и превратить культурное творчество, освоение культурного наследия в нечто второстепенное по сравнению с идеологическими задачами» (129).

Не к субъективным заблуждениям и ошибкам отдельных деятелей сводится, следовательно, дело, а к объективным симптомам «детской болезни левизны», равно проявлявшимся как в политике, так и в культуре, там и здесь произраставшим на общей почве «мелкобуржуазного революционаризма» (130). Такой вывод историков, логически вытекающий из анализа привлеченного материала, созвучен в принципе положениям литературоведческой науки, обоснованным, в частности, Ю. Суровцевым в книге «Необходимость диалектики» (М, 1982): не в том лишь беда, что, будучи догматиками и схоластами в эстетике, деятели Пролеткульта и РАППа «перегибали палку» в вопросах литературы и искусства. Нет, они оставались вульгаризаторами марксизма-ленинизма и во всех других сопредельных сферах общественной мысли – в философии, политике, идеологии. Оттого и исходное их требование пролетарской «гегемонии» (364) в культуре становилось не более чем вульгарно-социологической карикатурой на диктатуру пролетариата в обществе строящегося социализма.

Не узкий внутрилитературный, а широкий антиобщественный характер, вскрытый авторами монографии, носили и другие пролеткультовские ли, рапповские ли установки, так же воинственно прокламировавшие пренебрежение наследием, отрицание преемственной связи с ним. «Очень заметно, что стремление к знанию слабо развито в среде начинающих писателей. Читают они мало… Указание на необходимость изучать историю культуры встречает задорные отклики: «Это нам не нужно, мы строим свою» или: «У нас есть своя», – точно им предлагают чужую корову доить» (53), – сокрушался Горький, развенчивая расхожее уподобление творцов новой пролетарской культуры «голому человеку на голой земле» (129) – не обремененному научным знанием, культурной образованностью да и творческим профессионализмом ниспровергателю «алтарей». Отказ от культурных ценностей прошлого предполагало и распространенное отождествление литературы и искусства с производственно-трудовой деятельностью, отводившее художественному творчеству сугубо «общественно-полезное» (364), то есть исключительно утилитарно-прикладное, назначение «удовлетворять не духовные запросы масс, а лишь их производственные нужды» (130). На понижение художественного качества литературы, эстетических оценок произведения, профессионального мастерства и культуры писательского творчества разрушительно «работали» псевдореволюционные лозунги «автор – класс», «автор – коллектив» (347) (А. Богданов), призывы к «организованному упрощению культуры» (130), созданию «производственного искусства» (148). Примечательно, что и эта, казалось бы, строго литературоведческая сторона дела не ускользнула от аналитического взгляда историков, отметивших «безудержное восхваление слабых в художественном отношении произведений пролетарских писателей по принципу: «хоть корявое, но свое» (364). С таких именно позиций, напоминают авторы, выступил Демьян Бедный, горячо ратуя за приход в литературу пролетарских писателей: «Пусть не первого ранга. Пока – не беда. Пусть три сопливеньких, но свои» (132). «В теперешних условиях, – отвечала на это «Правда», не щадя авторитета поэта, – «пролетарская гордость», выражающаяся в формуле:

  1. «Литературная газета», 24 мая 1978 года.[]
  2. «Великая Октябрьская социалистическая революция и становление советской культуры. 1917 – 1927 гг.». Ответственный редактор академик М. П. Ким, М., 1985. Ссылки на это издание будут даваться в тексте.[]
  3. «Дружба народов», 1985, N 11, с. 223.[]
  4. «Москва», 1986, N 11, с. 188.[][]
  5. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 41, с. 302, 305.[]
  6. В критике и прежде обращалось внимание на своевольное обращение В. Кожинова с ленинскими текстами. В ряду примеров, добавленных статьей «Уроки истории», выделю всего один. «По ленинскому определению, – рассуждает автор, – в «учении Герцена…нет ни грана социализма» (189- 190). Между тем не о философском и политическом наследии замечательного мыслителя в целом писал Ленин в цитируемом месте статьи «Памяти Герцена», а об идее общинного землевладения. В соответствии с этим и полное высказывание выглядит таким образом: «На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народничестве – вплоть до полинявшего народничества теперешних «социалистов-революционеров» – нет ни грана социализма. Это – такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание, облекающеереволюционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе» (Полн. собр. соч., т. 21, с. 257 – 258).[]
  7. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 23, с. 127.[]
  8. Н. К. Крупская, Педагогические сочинения, т. 3, М., 1959, с. 139.[]
  9. «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», т. 2, 1917 – 1924, М., 1970, с. 49.[]
  10. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 45, с. 417.[]
  11. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 45, с. 95.[]
  12. «Печать и революция», 1923, кн. 7, с. 6.[]
  13. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 45, с. 389.[]
  14. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 41, с. 336.[]

Цитировать

Оскоцкий, В. История против антиисторизма / В. Оскоцкий // Вопросы литературы. - 1987 - №4. - C. 3-42
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке