Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 2012/Мнения и полемика

Иное в произведениях Даниила Хармса

Сергей ГОРБУШИН, Евгений ОБУХОВ

ИНОЕ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДАНИИЛА ХАРМСА

С течением времени обозначилось то русло, в котором нынче принято воспринимать Хармса и осмысливать его тексты. Русло это наметилось в замечательном исследовании Ж.-Ф. Жаккара, показавшего невозможность игнорирования «чинарей», несомненно оказавших на Хармса большое влияние[1]. Эта тенденция закрепилась в комментариях В. Сажина, где Хармс уже практически не выделен из своего «чинарского» окружения. Хармс по отношению к Друскину и Липавскому таким образом априори выступает как единомышленник[2].

Этот подход нельзя признать безупречным, поскольку хорошо известно и отношение Хармса к «малограмотным ученым», и его весьма критические замечания в адрес самих «чинарей», зафиксированные Липавским[3], и псевдотрактаты — явная стилизация друскинских сочинений, — иронический характер которых не отрицает и В. Сажин[4].

Но так или иначе — «перекос» в другую сторону осуществлен: Хармс воспринимается исключительно как левый автор, и все интерпретации его текстов изначально предполагают обязательную «левизну». Во вполне «чинарском» ключе объясняется самое, пожалуй, выразительное в хармсовской прозе — невероятное обилие жестокости и цинизма. «Уродливость» — есть всего лишь способ обозначения «неистинности плоского трехмерного мира»[5]. Бесконечные «дерущиеся» — своеобразная форма отражения физических свойств «несовершенного» пространства-времени. Именно это, кажется, только и интересует Хармса. Человек — «ни при чем». Его истинное место (которого, очевидно, он достоин!) — вечность.

Мы бесконечно далеки от этой концепции, считая, что Хармс сокрушался как раз-таки по поводу человека. Однако у Хармса, действительно, встречаются различные варианты «другого мира», куда — помимо привычных Ленинграда и его окрестностей — «закидывает» Хармс этого человека. Существуют ли возможности его «нечинарского» толкования? И что может означать у Хармса — другая реальность?

Итак, основной задачей будем считать нахождение интерпретации приема, состоящего в привлечении «иного». Одним из первых такого рода «сквозных образов» будет «Америка». Попробуем предположить, что все «американские» тексты удастся истолковать единообразно, и попытаемся найти искомый инвариант.

Начнем с самого заметного из них — «Американская улица…». Эту «пьесу» требуется проанализировать подробно, поскольку по мере чтения должно возрастать ощущение, что здесь «что-то не так».

Феноров (никак не американец) попадает в Америку — в Чикаго, к Мюзик-Холлу. «Американское» заканчивается очень быстро, то есть практически немедленно: американец в очереди говорит два раза «Ies» (обратим внимание на ошибочное написание), дальше этого «американское» не распространяется. Феноров пытается выяснить, действительно ли это Америка, и вопросы его говорят о том, что в определенной сообразительности и житейской смекалке ему не откажешь.

Он знает, что если Америка, — должны быть миллиардеры (эксплуатация общих мест обывательского кругозора), о чем он и спрашивает. И немедленно получает подтверждение, фальшивость которого, однако, ощущается тут же. Оказывается, миллиардеров — «сколько угодно». Это подозрительно. Но еще подозрительнее то, что вроде как все — «миллиардеры и американцы», а «вроде как бы все ободранные». Но и на это находится ответ — «кризис». То есть «все в порядке», но вот только кризис делает все противоположным тому, что должно было бы наблюдаться, если это действительно — Америка и миллиардеры.

Читатель заинтригован. Некая двусмысленность «американского» создана. «Американец», в свою очередь, начинает задавать вопросы гостю, когда тот уже вполне осмелел. Феноров понял, что в Америке, какая бы она там ни была, нельзя быть «не пойми кем», и поэтому он — «хрюнцуз». Здесь читатель окончательно понимает все про культуру и воспитание Фенорова. Американец спрашивает «парлэ ву франсе», однако по двум последующим его репликам читатель должен догадаться, что и сам американец ушел от Фенорова недалеко — он вряд ли сам знает что-то кроме этого вопроса. Чувствует это и Феноров. Понимая, что надо «социализироваться» (позволим себе этот термин), он спокойно заявляет, что «чиво не можем, того не можем». «Вот по-американски, етого сколько хош. Это мы умеем». Он уже понял, что ЭТА Америка — ему по зубам. Здесь — он как-нибудь устроится! Он расслабляется и решает тоже послушать «джаз-оркестр» знаменитого мистера Вудлейка и его жены — баронессы (!).

В длинной очереди к кассе возникает банальный скандал, вполне в стиле скандалов советских очередей. Но читатель, который уже составил к этому моменту представление о том, что Америка, скорее всего, фальшива, снова приходит в некоторое недоумение, поскольку хамоватая «барышня» вроде как действительно «королева собачей шерсти», по крайней мере, никто из ругающихся это не опротестовывает и под сомнение не ставит. А ведущий себя не лучше субъект, видимо, и вправду «король мятных лепешек»! Становится понятно, что, по-видимому, в этой странной Америке миллиардеры есть, просто это — ТАКИЕ миллиардеры.

Ругань кончается, как несложно предположить, дракой. Ее, разумеется, не останавливают, а только поддерживают другие «американцы», которые, как теперь понимает читатель, просто — ТАКИЕ американцы. Естественно, Феноров, понявший то же самое, что читатель, уже практически в своей тарелке. Далее начинается, если можно так выразиться, «второе отделение». Читатель понимает, что публика самая вульгарная и собралась, очевидно, для самых низкопробных зрелищ. Понимает это и конферансье, который из каких-то соображений хочет все же довести дело до джаза. Однако помня, с какой публикой он имеет дело, вначале «строит рожи». И лишь «зацепив» свою ужасную аудиторию и получив тем самым некую власть, он говорит им «хватит» и объявляет джаз-оркестр.

Читателю тем временем становится понятна и личность конферансье: он столь же вульгарен (ибо сразу начинает говорить с публикой тем же самым «зощенковским» языком) и, по-видимому, совершенно беспринципен. Таким образом, в глазах читателя оказался дискредитирован самый «культурный» персонаж из всех, какие встретились в повествовании. К данному моменту скомпрометировано все, кроме «джаза». Этот элемент «картины» пока не затронут. Компрометацию же остального нужно, повторимся, понимать не в том смысле, что это — «не Америка», а в том, что Америка «оказывается, такая» — грубая, вульгарная и мерзкая. Разумеется, история заканчивается дискредитацией джаза, последнего «чистого» американского атрибута. У Хармса это сделано весьма тонко: конферансье объявляет, что в джазе участвуют мистер Вудлейк, его жена-баронесса и их дети! Джаз-оркестр (который и так был уже слегка странен «баронессой») становится мгновенно похожим на некий цыганский табор, где участвуют все «от мала до велика». Последние реплики выглядят уже как эпилог и замыкают композицию, обозначая рефрен — снова начинается скандал, скоро он перерастет в драку; отличие только в том, что Феноров — уже «американец», не хуже остальных…

Итак, Америка оказалась, мягко говоря, «странной». Все — от Фенорова до читателя — ожидали другого. Все обманулись (Феноров — к своей радости). Обманулись в том самом представлении (в достаточной степени «благородном»), которое — уже было. Америка, таким образом, обозначает нечто, отнюдь не неизвестное, она обозначает что-то, с чем уже были связаны некие положительные ожидания или, хуже того, — иллюзии (даже Феноров поначалу «тушуется» и боится ударить в грязь лицом, почему и выдумывает «хрюнцуза»). Именно эти ожидания и опрокидываются. Наверняка, ради этой компрометации и затевалась вся история. Так какова же ее расшифровка? Что это за ожидание? Что дискредитировано? И что, таким образом, есть «Америка»?

Самое, на наш взгляд, естественное и напрашивающееся предположение лежит в «социальном» русле. «Америка» — СССР, «новая власть». «Американец» — советский обыватель. Капитал — «советскость», приобщенность к «новой жизни». То есть «миллиардеры» — «передовые» советские обыватели, «встроенность» которых выражена в наибольшей степени. Феноров — обыватель, лишь стремящийся «встроиться», еще «несоветский», «неознакомленный». Это вольная фантазия Хармса на тему попадания к «новым» такого же, как они, но почему-то пропустившего (очевидно, по недоразумению) наступление режима. Посему конкретные догадки — «откуда он такой неискушенный», вряд ли, вообще говоря, имеют смысл. Можно допустить, что он «издалека». «Деревенский» — или что-нибудь в этом роде.

Но ради чего строится вся модель»?

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2012

Цитировать

Обухов, Е.Я. Иное в произведениях Даниила Хармса / Е.Я. Обухов, С.А. Горбушин // Вопросы литературы. - 2012 - №2. - C. 443-455
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке